Скатерть белая, жизнь серая
Борщ получился что надо. Я это знала без сомнений проверяла трижды, пока готовила, и каждый раз убеждалась: вкус точно такой, как надо. Свёкла свежая, прямо с центрального рынка, мясо на косточке томилось два часа с лишним, чеснок в самом конце, как велят. На столе свечи, белоснежная скатерть, та самая льняная, которую берегла для особых случаев. А разве пятнадцать лет это не особый случай?
За окном уже стемнело. Октябрь в Харькове всегда такой сыровато, хмуро, запах прелых листьев с дымком бензина. Я еще раз поправила вилку у тарелки, подернула скатерть на углу, хотя и так всё ровно лежало. Потом замерла посередине кухни, прислушиваясь, как над холодильником тикают часы.
Володя пришёл около половины девятого. Я сразу услышала: ковыряется с ключом, глухо бросает пакет на пол, потом щелчок выключателя в прихожей.
Ну что у тебя? заглянул на кухню прямо в куртке, с замёрзшим красным носом.
Проходи, мой руки, садись. Я улыбнулась. Борщ, курица, даже салат сделала.
Володя куртку сразу снял здесь же, перекинул на спинку стула, огляделся.
Свечи зачем?
Ну как зачем, Вова… У нас сегодня годовщина.
Он промолчал, встал у мойки, быстро сполоснул руки, сел. Я налила борщ, поставила перед ним. Сметана домашняя, с Барабашовского рынка. Как он любит сверху ложку.
Володя понюхал, попробовал. Молча прожевал.
Кислит, буркнул.
Я села напротив.
Да? Мне нормально показалось.
У мамы вкуснее выходит. Не знаю, наваристей что ли. Настоящий, в общем.
Я не ответила.
Ешь, пока горячий.
Ем, Володя крутил тарелку. Скатерть зря белую достала. Всё равно заляпаешь.
Не заляпаю.
Ну посмотрим. А мама вообще на праздники тёмную стелет бордовую, практично, красиво. Вот по-человечески всё.
Я смотрела на свечи. Огонёк дрожал, когда он двигался за столом.
Вова, сказала я спокойно, сегодня пятнадцать лет как мы женаты.
Знаю.
Ты ничего не сказал, когда вошёл.
Он посмотрел удивлённо, почти с обидой.
И что надо было? Поздравлять? Мы же не чужие, это же не день рождения.
Не знаю… Всё-таки пятнадцать лет…
Пятнадцать так пятнадцать, перебил он. Курица где?
Я поднялась, достала из духовки курицу, подрумянившуюся, с зеленью он только так ест.
Подсохла, отрезал кусок.
Я только вынула.
Значит, долго держала. У мамы всегда сочная. Она говорит фольгой надо накрывать.
Я взяла кусочек, жевала, молчала. За окном машина пронеслась, свет полоснул по натяжному потолку.
С мамой виделся? спросила я.
Заезжал после работы. А что?
Просто спросила.
Он снова на скатерть глянул:
Белую не надо было стелить, серьёзно, Лен. Мама-то понимает, как накрывать. И к посуде вкус, и скатерть подбирает, и хлеб режет тонко. А тут глянь, куски!
Я отложила вилку. Не резко, просто молча положила рядом с тарелкой.
Внутри всё сжалось, потом отпустило как будто кулак расслабился.
Володя, ровно сказала, даже самой удивительно, ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?
Он раздражённо посмотрел как на того, кто отвлекает от еды.
А что? Я правду говорю. У мамы реально лучше выходит. Это же не оскорбление.
Ты только зашёл, не поздравил, начал ругать ужин, скатерть, хлеб. Я готовила три часа.
Ну и готовила. Мне теперь хлопать должен? Это ж обязанность твоя.
Я задумалась на секунду:
Обязанность?
Ну а как же? Ты дома ты готовь. Я работаю, деньги приношу. В чём проблема?
А пятнадцать лет это тоже ничего особенного, получается?
Лен, ну что ты хочешь? Стихи чтоб читал? криво усмехнулся. Мама твёрдила всегда: меньше романтики, больше дела, и дом крепче.
Свеча мигнула. Как будто откликнулась на его слова.
Я встала, взяла свою тарелку, пошла к окну. Смотрела на мокрые крыши, жёлтые квадраты окон напротив и лысое дерево во дворе.
Повернулась:
Вова, собери вещи.
Он поднял голову:
Что?
Собери вещи и уходи. Пожалуйста.
Он уставился, будто я заговорила по-китайски. Потом коротко усмехнулся:
Ты серьёзно?
Да.
Из-за борща?
Не из-за борща.
А почему тогда? Из-за мамы? Лен, смешно.
Мне не смешно.
Обиделась? он встал, скрестил руки. Ладно, ну обиделась, сядь, поешь.
Нет, Вова.
Он ждал крика, хлопанья дверьми, что угодно, только не этой тишины и спокойствия. Я стояла, не плакала, просто говорила ровно.
Ты не шутишь, сказал он.
Нет.
Тихо. Тикают часы. Горят свечи.
Всё из-за одного разговора, начал он.
Не из-за одного, перебила я. Из-за пятнадцати лет одного и того же разговора. Иди уже, собирайся. Всё, что сейчас нужно, бери, остальное потом.
Он ещё минуту мялся, потом пошёл собирать вещи. Я осталась на кухне, смотрела, как спокойно горят свечи, без дрожи.
Когда он вышел с сумкой, остановился в дверях. Посмотрел на белую скатерть, борщ, хлеб нарезанный толсто.
Ты пожалеешь, сказал он.
Может быть. До свидания, Вова.
Дверь за ним щёлкнула. Я просто слушала, как стихали его шаги.
Потом задушила свечи, мыла посуду, убрала борщ в холодильник. Кушать не хотелось.
В квартире пахло луком и сыростью в октябре всегда так, когда батареи только наполовину теплые.
Я легла в половине одиннадцатого, засыпаю не сразу: потолок, соседский телевизор за стеной. И только одна мысль: не плачу, представляешь.
***
Тамара Семёновна открыла дверь, не дождавшись звонка. Она всегда так будто караулила за дверью.
Володенька! всплеснула руками, глядя на сумку. Господи, что случилось-то?
Выгнала, коротко ответил я.
Кто? Она? разом пустила меня в коридор. Я ведь предупреждала тебя, Вова! Заходи, заходи, суп у меня как раз сварен картошечный с курицей, как любишь.
Я снял ботинки, прошёл на кухню, сел. Квартира пахла едой и чем-то старым корвалол, чуть нафталин, запах уюта пожилой женщины.
Мать суетилась возле плиты, не замолкая:
Я ж говорила, не пара она тебе! Холодная. Вот и детей нет. Это не случайно, Вова. Природа всё знает. Ешь, хлеб порезан.
Хлеб ровно, тонко. Я почему-то вспомнил, что Лена всегда ножом резала крупными ломтями.
Мама, хватит, попросил.
Что «хватит»? Говорю по правде! Пятнадцать лет тебя мучила и чего добилась? Ни детей, ни хозяйства. Кушай суп.
Суп был горячим, наваристым. Я ел и молчал.
Первые дни как во сне. Работа домой ужин с мамой телевизор. Мама готовила каждый день, выкладывалась, доставала котлеты из морозилки, укладывала на тарелку: «Тебе, Вова, лучше питаться надо, бледный какой-то».
На третий день она сама разобрала мою сумку.
Вот эту рубашку не носи мятая, серая. Я тебе синюю отглажу.
Мне серая больше нравится.
А я говорю, синяя лучше.
Я молчал. Ел котлету, пил чай. Мама рассказывала очередную сказку про соседку-маму-кого-то ещё, всегда с уколом на Лену. Я не слушал.
Через неделю новое: ботинки у тебя плохие, в субботу идём покупать.
Мама, да обычные ботинки!
Я лучше знаю. В субботу пойдём.
В магазине долго выбирала, примеряла, советовала. Мне хотелось чёрные, простые она выбрала коричневые, с пряжкой.
Смотри, как идут.
Мне не нравятся.
Не вредничай, эти лучше.
Я купил. В зеркало посмотрел средних лет мужчина в коричневых ботинках, без выражения.
По вечерам мама вспоминала: каким хорошим мальчиком я был, как одна подняла, Лена-де не ценила. Кивал, слушал.
Иногда возвращалось воспоминание: белая скатерть, свечи. Не понимал, зачем она. Пятнадцать лет вместе что отмечать?
Но вспоминал.
Иногда думал: Лена не плакала, не кричала, просто попросила уйти. Где взялось в ней это спокойствие? Ждал другого был готов, к другому привык. Не к этой тишине.
К концу месяца мать расписание навязала: «Во вторник к врачу, записала», «в четверг к тёте Зине», «в пятницу пирог испеку, не задерживайся».
В пятницу задержался летучка на работе. Позвонил маме, она говорила всё время, я смотрел в автобусе на ночь за окном.
Пирог был обалденный. Всё было вкусно.
Я сидел и чувствовал: что-то давит на грудь. Не боль тяжесть, как будто меньше воздуха, чем надо.
***
Три недели я будто прожила под водой.
На работу, обратно что-то простое на ужин, спать. Вечерами особенно тяжко: тишина так давит, что просто не дышать.
Оля звонит через день: «Ленка, как, может, приедешь?» Я отвечала всё нормально, не надо приезжать. Она приехала на первую же субботу. Привезла домашнего печенья и вина. Сидели до двух ночи, я рассказывала ей про свечи, борщ, скатерть, а она «ну гад» и мне становилось немного легче.
Ты всё правильно сделала, говорит Оля. Очень правильно, Лен.
Страшно, призналась я.
Пройдёт.
После её ухода я стояла в комнате, разглядывала темно-синие, тяжёлые шторы. Володя сам выбирал, лет восемь назад: «Толстые, свет не проходят, практично». Всегда висели. Никогда не думала о них.
На следующий день сняла.
Пришлось полтора часа возиться карниз тяжёлый, залезала на стул. Потом свернула, убрала в шкаф. Комната стала иной. Серый свет октября всё равно лучше, чем темоть за ворсом.
Диван переставила сама бы не справилась, позвала Павла Ивановича из соседней квартиры, он вечно помогал. Теперь диван к окну совсем другая комната.
Странно, но приятно.
Через неделю стала лучше спать. Не то что совсем но уже без бессонницы до рассвета.
Работа без перемен. Я хороший бухгалтер, аккуратный, надёжный. Начальство всегда отмечало мою собранность, опаздывать не случалось. С Ириной Сергеевной, главным бухгалтером, хорошие отношения. Она человек деловой, сухой, но меня всегда поддерживала.
В конце октября вызвала меня к себе:
Лена, пошла на пенсию, к дочери уезжаю. Директор предлагает тебе моё место главбухом.
Я молчала.
Мне? спросила просто чтобы что-то сказать.
Тебе. Думаешь, не вижу, кто работает? Давно решила, ты справишься.
В автобусе домой думала: «Главбух». Ответственность, нагрузка. Раньше боялась. Володя шутил: «Куда тебе, ты ж не одна, я зарабатываю». Я тогда и не спорила особо.
Теперь смотрела в окно: а почему нет?
Ноябрь прошёл в делах. Решила покрасить стену в спальне в бледно-жёлтый, купила льняные светлые шторы. Абажур новый, тёплый, оранжевый включала по вечерам, вместо верхнего света. Купила пеларгонию, расставила горшки. В квартире пахло зеленью, дом становился моим.
Вопросы по разводу решали через адвоката. Тихо, без скандала. Квартира осталась мне, Володя не спорил. Наверно, мама сказала, наверно, сам устал.
В декабре согласилась быть главбухом. Ирина Сергеевна руку пожала:
Молодец, Лен. И впервые тепло улыбнулась.
Новый год встречала у Оли шумная компания, дети, собаки, тазики с оливье. Было шумно, вкусно и немного грустно, как всегда на Новый год, когда вспоминаешь, что было. Я подняла бокал, посмотрела на салют во дворе и поняла: год прошёл, я жива, всё даже ничего.
***
Володе зима не задалась.
Мама решила пора к врачам. Записала ко всем терапевт, кардиолог, гастроэнтеролог: «Выглядишь плохо, сынок, надо обследоваться». Я ездил врачи советовали: для возраста нормально. Мама кивала расстроенная.
На работе стал дёрганым, все замечали. Коллега Петров после перекура спросил:
Ты чего мрачный?
Всё нормально.
Из дома что ли?
Нет.
Петров курил молча, ушёл. Я стоял, смотрел сквозь окно на дворе снег серый, заляпанный мазутом. Возвращаться домой не хотелось. Куда-то не хотелось вообще.
По вечерам ужин контрольная программа: что надеть, куда пойти, когда звонил, когда пришёл, почему поздно. Стоит задержаться три звонка, потом смс: «Я волнуюсь, где ты».
В феврале задержался у Петрова хоккей, пиво. Вернулся пол-одиннадцатого. Мать сидела на кухне без света, встретила холодно.
Где был?
Я же предупреждал.
«Задержусь» это не предупредил. Я не знала, где ты. Давление поднялось.
Мам…
Ешь, вот котлеты разогрела. Потом: И телефон не выключай, я волновалась.
Я ел, уставился в тарелку. Поймал себя на том, что начинаю оправдываться всегда и всюду: почему опоздал, почему эта рубашка, почему не позвонил, почему ел не то.
Вспомнил, как сам кому-то настаивал: «Мама она всегда лучше знает». Говорил с гордостью. Теперь это казалось странным и неловким.
В марте смотрел объявления, думал снять комнату рядом с работой. Сказал матери та расплакалась тихо:
Значит, мешаю тебе? Значит, плохо тебе тут?
Комнату не снял.
Иногда мне снилась Лена. Не как в кино, а обычно: что-то делает на кухне, или куда-то мы едем. Просыпаешься потолок, шорох за стеной.
Что она сейчас думает? Что делает? Может, уже с кем-то.
И почему-то злость, сам не знаю на что.
***
Февраль выдался на удивление ярким. Снег чистый, солнце резкое, утром иду к остановке и думаю: пора купить себе нормальные солнечные очки, давно хотела.
Купила. Розовые, в тонкой оправе. Посмотрела в зеркало и рассмеялась.
На работе новые обязанности, непросто, но справляюсь. Иногда задерживаюсь до восьми, отчёты, разговоры с директором, Иваном Трофимовичем мужик основательный, строгий, но уважает старательность.
Коллектив хороший. Молоденькая помощница Даша смотрит с уважением, иногда тихо приносит кофе. Я всегда благодарю, она краснеет.
В марте Оля потащила меня на день рождения к подруге Наташе. Я не хотела: незнакомая компания, шум. Оля настояла: «Ленка, ты не можешь всё время одна!» Наташа оказалась весёлой, гостеприимной, с двумя кошками и огромным фикусом. Народу много. Я держалась возле Оли, потом разговорилась с Татьяной, учительницей математики весь вечер болтали про книги.
Алексей сидел напротив не сразу заметила. Скромный, невысокий, с проседью. Слушал больше, чем говорил. Иногда улыбался.
Ближе к концу вечера оказались рядом у окна, с чаем. Он что-то спросил, я что-то сказала, и беседа пошла сама собой. Инженер, работает над проектами, четыре года вдовец жена умерла от рака. Говорит об этом спокойно.
Вы с Натальей давно дружите? спрашиваю.
С мужем её когда-то работал. Теперь с ней, просто по-соседски.
А вы с Олей со студенчества? киваю. Это хорошо, когда дружат так долго.
Поменялись телефонами. Просто так, без напряжения. Он через три дня написал предложил кофе. Я согласилась.
Встретились в маленькой кофейне рядом с моей работой. Разговаривали два часа. Рассказала про развод он слушал, не перебивал. Потом про свои потери. Вышли, постояли на улице. Было холодно, но спокойно. Он спросил можно ещё встретиться. Я сказала можно.
Потом прогулка по набережной. Потом кино. Потом в апреле, пригласил в гости на ужин.
***
Алексей жил в старом кирпичном доме на пятом этаже. Поднимаясь по лестнице, я держала бутылку вина и думала: сейчас войду, а тут холостяцкий беспорядок, буду делать вид, что не замечаю. Сердце трепыхалось по-детски.
Позвонила.
Открыл пахнет яблоками, корицей и чем-то тёплым.
Заходи. Я пирог поставил яблочный.
Лучшее, что может быть, улыбнулась я.
В квартире по-домашнему книги на полке вперемешку с инструментами, на столе газета. Жилая, не показная умилительность.
Салат готовили вместе: я резала помидоры, он брынзу. То говорим, то молчим. И в молчании было легко.
Поймала себя: жду, что сейчас начнёт критиковать не тот соус, не так нарезано… Но ничего не было. Наоборот уселись за стол, он разлил вино:
Спасибо, что пришла.
Три слова просто, без ожиданий.
Я опустила взгляд и вдруг впервые за долгое время почувствовала внутри, там, где всегда был тугой ком, стало тихо и свободно. Можно не ждать удара.
За окном стемнело, в окне светили фонари, на ветке появились первые листочки. Пах пирога разносился по кухне.
Болтали долго. Я рассказывала про детство, мечты быть учителем, но стала бухгалтером. Он про проект о реставрации старых зданий. Я ловила себя на мысли: хорошо восстанавливать, оживлять то, что разрушено.
Когда собиралась уходить, он проводил до лестницы:
Я рад, что мы познакомились.
Дома я думала о нём и не только о нём. Больше о пироге и о том, что оказывается, можно просто поужинать и не бояться.
***
Лето вышло хорошее, ровное.
С Алексеем встречались часто, но без суеты. Вместе ходили на рынок я за сметаной, он за рыбой, вместе готовили, это оказалось естественным, совсем иным, чем на выжидание.
В июле осталась у него на ночь было поздно, ехать не захотелось. Утром сварил кофе, принёс в постель не особо нарядно, просто.
Ты сегодня работаешь?
С двенадцати.
Хочешь, на рынок за черешней?
Я взяла чашку обеими руками. Пахло свежестью и летом, где-то кричали стрижи. В горле ком хотелось плакать, но уже от счастья, которого раньше не знала.
Хочу, сказала я.
Осенью предложил переехать не с цветами, без колец, просто за мытьём посуды:
Лен, может, переберёшься? Тут тебе будет уютно. И мне спокойней.
Мне подумать надо.
Конечно, ответил. Думай столько, сколько надо.
Я думала две недели, потом сказала: «Да».
В ноябре переехала. Квартиру сдала, продавать не стала. Перевезла книги, герань, абажур, свои льняные шторы. Алексей освободил место в кабинете под мои книги. Его технические с моими романами перемешались получилось тепло.
В декабре зарегистрировали брак без пышности, только Оля и друг Алексея Сергей свидетелями. Потом четверо поехали в ресторан, смеялись, ели, Оля плакала: «Да не из-за грусти, из-за радости».
А в январе я узнала, что беременна.
Стояла в ванной с тестом две полоски. Села на край ванны, сидела минут десять.
Сорок три. Всю жизнь думала: не судьба Володя не хотел, то ли я не хотела, не говорили никогда по-настоящему. Врачи не запрещали, но я поставила на себе крест.
Вот так.
Алексей был за чертежом в кабинете. Я вышла, встала в дверях. Он посмотрел, почувствовал сразу.
Что случилось?
Я молча протянула тест. Он посмотрел, долго молчал. Потом обнял, крепко.
Это хорошо, Лен. Очень хорошо.
Я уткнулась в его плечо и наконец-то по-настоящему расплакалась. А он держал, не отстранялся, не говорил «Ну хватит, успокойся», только иногда повторял: «Всё хорошо. Всё будет хорошо».
***
Снова апрель, снова кофейня, снова набережная но теперь я вышагиваю медленно, шаг на бок из-за живота, Алексей рядом бережно придерживает за локоть.
На работе все знают. Иван Трофимович поздравил: «Главное не переживай, место за тобой. Семья важнее». Даша смотрит теперь совсем иначе с тем уважением, что бывает у молодых к женщинам, умеющим жить.
Совместная квартира наполнилась новыми вещами: чуть-чуть кроватка ещё не собрана, ночник в форме месяца, стопка крошечных пелёнок. Иногда открываю ящик глажу по складкам. Чувство настоящее, настоящее.
Утром пью чай у окна, смотрю на двор, где травка только вылезла. Пахнет сырой землёй, яблоками от соседей. Тишина и покой.
Но иногда, по вечерам, когда Алексей заснёт, а я лежу, слушаю себя как там внутри шевелится маленькая жизнь, думаю о прошлом. Не с болью, а как о чужой фотографии: была такая была. Немного жалко, но кого не знаю. Может, ту себя молодую, что варила борщ, стелила скатерть.
Что с Володей не знаю. Оля видела как-то постарел, молчит в магазине. Я только кивнула. Зла ему не желаю просто это теперь другой рассказ.
***
Володя сидит на кухне у мамы.
За окном весенний апрель, а в квартире будто вечная зима: тяжёлые шторы, всё по старому, запах корвалола и супа.
Тамара Семёновна у плиты, всё время говорит, когда варит.
Опять худой, Вова. К врачу бы. Но не к этим вашим, а к нормальным я узнала, в седьмой поликлинике хороший кардиолог, запишу.
Мам, нормально себя чувствую.
Ты не объективен, мужчины не чувствуют, пока не станет поздно. Твой отец вот так говорил и что вышло?
Он смотрит в стол.
Там клетчатая скатерть, синяя с белым. Практично. Не закапаешь.
Мать ставит суп:
Гречневый сегодня, с говядиной. Ты такой любишь.
Люблю.
Взял ложку. Суп правда хороший. Мать умеет.
Вова, садится напротив, ты о том думал, что я говорила? Про Людочку?
Он взглянул:
Не думал.
А зря. Приличная женщина, вдова, своя квартира. Спросила о тебе.
Мам…
Что?
Хватит мне устраивать знакомства.
Как разберёшься, если сидишь тут, смотришь в никуда? Видно же, сынок, ты всё о Лене. А ведь выгнала, забыла. Про таких женщин…
Мама, перебил он, тихо, но твёрдо так, что мать замолчала.
Ждали, только часы тикали. За окном запела птица.
Ешь, остынет, сказала мать. Кто ж тебя ещё накормит?
Он смотрел в тарелку.
Суп хороший, вкусный, не отнять.
Ест и думает: вот пришёл тогда в октябре, усталый, злой придирался к скатерти, борщу. Мама-де знает лучше. Но дело ведь не в скатерти. Про что было только теперь понимает, с опозданием, как часто бывает.
Клетка. Это слово возникло внезапно. Всегда считал, что клетку строит Лена её характер, привычки, кухня. А выходит, клетку себе сам построил: сначала с мамой, потом с ней, теперь опять здесь.
Вкусно? спрашивает мама.
Вкусно, мам, отвечает он.
Вот. Я же говорю, без меня пропадёшь.
Он не отвечает.
А за окном птица всё громче и громче. Весна стучится к ним в окна, но в этой кухне света не видно, только тяжёлые занавески и запах супа.
Он сгорбился, доел суп.
***
А я стою на балконе в нашей, теперь уже общей квартире, апрельский закат. Живот большой, неудобный, но всё равно вышла дышать весной охота. Снизу пахнет землёй и чем-то зелёным, молодым.
В комнате Алексей договаривает по телефону с работой. На столе две чашки его и моя, горит мой любимый оранжевый абажур.
Рука на животе. Малыш слегка толкнулся не сильно, по-вечернему лениво.
Ну, привет, шепчу ему.
Страшно и радостно. Есть спокойное, тихое счастье, без обещаний, без идеалов просто апрель, запах земли, свет в окне и живая жизнь, которая ждёт своего часа.
Постояла ещё немного. Потом вернулась в дом.