**«Скосил траву — нашёл счастье: как Василий обрёл свою судьбу»**
Сегодня я проснулся на рассвете. Солнце только начинало золотить верхушки берёз, а мать, Федора Игнатьевна, ещё с вечера строго напомнила:
— Завтра, сынок, чтоб на рассвете был у поля. Надо корм для Бурёнки заготавливать. Зима близится.
— Мам, сам справлюсь, — ответил я. — Ивана звать не стану, у него свои заботы.
Лёг спать, даже не догадываясь, что один укус пчелы изменит всё…
В деревне меня считали человеком особенным. Не странным, но и не таким, как все. Тихий, книжный, немного замкнутый. Работал механиком в колхозе — руки золотые, начальство хвалило. А вот сердце пустовало — будто ждало кого-то.
Местные бабушки вздыхали: «Ну когда же женится?» Деревенские парни подтрунивали: «Наш интеллигент!» А брат Иван, весельчак и балагур, смеялся:
— Вась, так и помрёшь холостым! Тебе бы хоть Аграфену Петровну сватать — ей, между прочим, за семьдесят!
— Иди к своей Марфушке, — отмахивался я.
Но внутри было не до смеха. Одиночество давило. Познакомиться? Брр… страшно.
А потом… случилось *это*.
Жаркий июльский день. Я почти докосил поле, остался дальний угол. Присел отдохнуть, потянулся за водой — и вдруг женский голос:
— Ой, матушки! Как больно!..
Обернулся. Девушка. Молодая, в простой одежде, лицо от боли сморщено. Руку держит — пчела ужалила. Я вскочил, забыв про свою робость:
— Что случилось?
— Пчела… — чуть не плачет. — Что делать?
— Тихо, сейчас вытащу жало.
Пальцами аккуратно извлёк его. Она ахнула:
— Уже? Даже не почувствовала!
— Всё, — кивнул я. — Вас как звать?
— Лидия. А вас?
— Василий.
— Спасибо, Василий… Вы тут живёте?
— Да, сено на зиму заготавливаю. А вы?
— К тёте Надежде приехала. Она у вас фельдшером в медпункте. А я… учительница в школе. Из города.
Кивнул. А сказать больше ничего не смог — ком в горле. А она ушла… даже не узнав, как у меня внутри всё перевернулось.
Оказалось, Лидия — из тех, кто бежит от боли. Бросила город, карьеру, квартиру — только бы не видеть бывшего, изменившего с подругой.
А я вернулся домой будто во сне. За ужином молчал, а потом взял балалайку и заиграл. Брат с матерью переглянулись.
— Ты чего, Вась? — не выдержал Иван. — Русалку, что ли, встретил? Ну, выкладывай!
Рассказал. Про пчелу. Про её глаза. Про то, как хочется увидеть её снова.
— Всё, завтра идём к дяде Семёну, мужу Надежды, — хлопнул брат. — Я с ним в бригаде. Лидия, говоришь? Красивое имя.
— Не пойду, — замялся я.
— Пойдёшь! Шанс упускать нельзя!
Тётя Надя встретила нас хлебом-солью, Лидия — с лёгкой улыбкой. Я глаза опустил, а Иван за двоих болтал. Потом Надежда шепнула мужу:
— Гляди-ка, как они смотрят друг на друга… Видно, судьба.
Перед закатом Лидия вдруг предложила:
— Такой вечер… Может, сходим к реке?
Кивнул. Сердце бешено стучало. Шли медленно, по пыльной дороге, где пахло травой и… надеждой.
Говорили. Про одиночество. Про книги. Про предательства. Про то, как страшно доверять — и как хочется верить.
На рассвете стояли у воды, держась за руки.
— Понимаешь… — прошептал я. — Не знаю, как жил без тебя.
— И я, — ответила она. — Не думала, что в деревне встречу такого… как ты.
Через два месяца гуляли свадьбу. Я больше не был тем тихоней-одиночкой.
— Вот и сошлись две половинки, — улыбалась тётя Надя, глядя, как мы танцуем. — На сенокосе. Из-за пчелы.
А Иван усмехнулся:
— Бывает и так. Раз коснулся коса — и навек приросся.
