Кладовая и гаммы
В этот раз она залезла в кладовую не за ностальгией, а всего-то за банкой солёных огурцов для оливье. На верхней полке, за коробкой с советскими гирляндами, кое-как прятался уголок того самого футляра, что давным-давно должен был кануть в Лету вместе с пыльными санками и лыжами мужа. Ткань потемнела, молния жила своей жизнью. Потянула и выехал этот долгий, узкий, загадочный тёмный гробик.
Банкe она поставила на табурет у двери, чтобы потом не бегать, а сама присела на корточки: русская народная поза для сомнений. Первый раз молния всё, как обычно, устроила саботаж. На третий пошла навстречу. А внутри Скрипка. По лаку шрамы, струны вялые, смычок хуже вилки для кремлёвского сада. Но контур знакомый: от сердца шмякнуло, будто звонок в подъезде.
Вспомнила, как в девятом классе таскала эту лохматую вещь через весь Черёмушки, стесняясь, что выглядит как тётя из музыкалки из разряда “неприкасаемых”. Потом техникум, работа в бухгалтерии, свадьба с Виктором, и день настал, когда некогда стало на музыку: в новую жизнь надо было бегом-бегом. Скрипка скиталась: то у мамы на антресолях, потом перекочевала в её хрущёвку; приехала с вещами, и вот теперь валяется между пакетами с крупой. Никто не выгонял просто забыли.
Взяла инструмент осторожно, словно тот был хрустальной рюмкой, от которой зависит судьба застолья. Дерево сразу под ладонью потеплело, хотя в кладовой, как в декабре. Пальцы рефлекторно нашли гриф, и тут же неловкость: где эта хватка? Казалось, что вытащила чужое: присвоила, а внутри робость.
На кухне вода бурлила в чайнике. Кладовая, конечно, закрылась, а вот футляр обратно не вернулся поселился в коридоре, у стены. Вместо нарезки пошла выключать плиту. Оливье выйдет и без огурцов, сегодня вполне допустимо. Себя ловко поймала: уже ищет объяснения.
Вечером, когда миссия “чистая посуда” была завершена и после неё остались только хлебные крошки на тарелке, она таки решилась вытащить скрипку в “тело квартиры”. Муж, Виктор, командовал диваном и пультом: листал российское ТВ, не глядя.
Чего это ты там выудила? хмыкнул.
Скрипку, произнесла она, сама удивившись, как тихо и невозмутимо вышло.
А! Жива ещё, что ли? усмехнулся, чисто по-домашнему, без подкола, почти с нежностью.
Сейчас проверим.
На диване расстелила старое вафельное полотенце (на всякий случай). Разобрала по частям: скрипка, смычок, коробочка с канифолью той самой, что трещит, как лед на пруду в Подмосковье. Смычок прошёлся по ней, едва царапнул по поверхности всё знакомо.
Новая пытка настройка. Колки, как старые соседи: тугие, не сдаются, струны визжат, одна вообще хлопнула по пальцу так, что баба Маша бы услышала на третьем этаже. Тихо выругалась, чтобы Виктор не заметил кто знает, кому она там стихи читает.
Может, в мастерскую отнесёшь? отозвался он, не отрываясь от футбола.
Может, буркнула, уже злясь на себя, что пальцы не слушаются.
Достала телефон, скачала приложение-тюнер. Положила на журнальный столик под стопкой каталога “Магнит”. Буквы на экране послушно прыгали то вверх, то вниз, она крутила колки, как штурвал у колонны в груди тревожно, в плечах усталость. Через полчаса струны перестали фыркать, как провода на ветру.
Пристроила скрипку, подбородник ледяной будто на шею натянула зимний платок. Встать ровно не получилось: спина против, смеётся внутри. Она хмыкнула, сама себя подбодрила.
Концерт, что ли? задорно бросил Виктор.
Только для тебя, терпи.
Первые звуки, как жалоба зайца на капкан: скрип, дрожь, рука не помнит, как держать. Попробовала вдохнуть, повторить чуть лучше, но всё равно хочется забраться в кладовку вместе с футляром.
Но этот стыд другой, взрослый: не тот, что в пионерлагере на сцене, а интеллигентный, домашний. Мир не смотрит, смотрят обои да муж, смотрят её же потрёпанные пальцы.
Попробовала открытые струны как на первом уроке у тёти Люды в Домодедово. Медленно, будто перебирала манную крупу. Попыталась гамму ре мажор пальцы перепутались, будто в перчатках. Сама себе объяснила: подушечки стали мягче, пальцы толще, а боль где-то потерялась.
Ничего, вдруг сказал Виктор. Не корову проиграла.
Кивнула кому “ничего”? Ему, себе, скрипке? Может, всем вместе.
На следующий день дошлёпала до мастерской на метро “Алексеевская”. Там всё по делу: стеклянная дверь, стойка, а на стене коллекция винтажных гитар и скрипок, атмосфера: пыль и лак, как в Музее Пушкина. Мастер юноша с модной серёжкой и бородой взял скрипку как сапёр.
Струны точно менять, профессионально заключил. Колки смажем, подставку подправим. Смычок бы перетянуть но это уже дороже.
Она тут же напряглась: сразу в голове коммуналка, таблетки, подарок внучке Даше на шестилетие. Едва не сказала “не надо”, но спросила:
А если пока только струны и подставку?
Сыграет, успокоил.
Оставила инструмент, вручили квитанцию ярко синяя бумажка с печатью. Положила в кошелёк рядом с сдачей от “Пятёрочки”. На улице чувство будто в ремонт отправила не вещь, а кусочек себя, который потом должен исправно работать.
Дома открыла ноутбук Яндекс, запрос: “уроки скрипки для взрослых Москвы”. Посмеялась внутренне: взрослым! Особая категория, как если бы учили плавать тех, кто в молодости грёб в вёсельных лодках по реке.
Объявления заманчивые то “мастера с опытом”, то “индивидуальный подход”, кто-то продаёт надежду на быстрый результат, как семечки на рынке. Закрыла всё тревожно стало. Потом всё-таки открыла обратно и написала одной женщине-преподавательнице из близлежащих Соколников: “Здравствуйте. Мне 52 года. Хочу попробовать вернуть навыки. Возможно?”
Сразу пожалела: как будто публично призналась в слабости но письмо уже ушло.
Вечером сын Сергей заскочил после работы: чмокнул в щёку, привычно спросил: “Всё нормально, мам?” поставила на стол чай, печенье с маком. Увидел футляр в углу.
Это скрипка? с неподдельным интересом.
Да. Нашла. Думаю пробовать.
Серьёзно? улыбается, но не смеётся; скорее не верит до конца. Мам, ты же ну, давно не
Очень давно, подтвердила. Потому и хочу.
Сергей покрутил в руках печенье.
А зачем? Ты и так устаёшь
Внутри сразу щит объяснить, оправдаться по-нашему, по-русски, но устала от оправданий.
Не знаю, честно. Просто хочу.
Сын всматривается: не та, что всегда спасает, а женщина, которую можно поддержать.
Ну ок, сказал. Только не надрывайся. И соседи они у нас впечатлительные.
Засмеялась:
Пусть тренируются терпению, я играть буду днём.
После визита сынa стало легче: не потому что разрешил, а потому что не объяснялась по сути.
Два дня спустя скрипка снова дома. Струны как новые, подставка вообще красота. Мастер показал, по-отечески: так натягивать, тут приберечь.
Только не класть к батарее и желательно всегда в чехле, научил.
Она кивнула, послушная ученица. Дома долго смотрела на скрипку как первоклассница на чистую тетрадь.
Начала просто: длинные смычки по открытым струнам, как тётя Люда заставляла. Раньше казалось скукой смертной, теперь спасение. Без музыки, без оценок, только звук. Десять минут плечо ныло, пятнадцать шея затекла, закрыла футляр с тихой злостью: уж возраст не берёт жёстко.
На кухне наливала воду, поглядывала во двор: на детской площадке школьники гоняли на самокатах и катались, смеялись на всю Москву. Зависть не к их молодости к их дерзости. Падают и встают, никто не думает, что поздно учиться опять.
Вернулась в комнату, открыла футляр снова. Уже не назло себе, а потому что нельзя останавливаться на злобе.
Вечером ответила преподавательница: “Здравствуйте! Конечно возможно. Приходите начнём с основ и простых упражнений. Возраст не помеха. Главное терпение.” Прочитала дважды; слово “терпение” честно, стало чуть легче.
На первый урок ехала с футляром, как с трофеем. В метро смотрели, улыбались да пусть, пусть видят: российская женщина идёт за мечтой скрипкой.
Преподавательница Ирина Владимировна: невысокая, в очках, коротко острижена, взгляд внимательный. В комнате пианино, на полке ноты, на стуле детская скрипка.
Дайте глянем, сказала, показала, как взять правильно.
Взяла скрипку, сразу ясно: держит как лом в сарае. Плечо выпирает, подбородок сжимает, левая рука как окучник.
Не страшно, сказала Ирина Владимировна. Я сама так держала на первом занятии. Просто постоим и на скрипку не сердимся.
Стало смешно и чуть стыдно: в свои года учиться держать инструмент. Но в этом свобода: нельзя провалиться требование только одно, быть здесь.
После урока руки дрожали, как у школьника на утреннике после гимна. Преподавательница выдала список: ежедневно десять минут открытых струн, пункт два гамма, но без фанатизма. “Лучше меньше, чем редко”, твёрдо сказала.
Дома Виктор спросил:
Ну как?
Тяжело, честно, но нормально.
Довольна?
Подумала. “Довольна” странное слово. Было тревожно, смешно, иногда неловко, но и радостно чуть-чуть.
Да, сказала. Снова чем-то занимаюсь сама, не только работаю и варю борщи.
Неделя спустя решилась на кусочек мелодии, той самой, что мама играла по вечерам. Ноты нашла в интернете, распечатала на работе спрятала в папку “расчёт зарплаты”, чтобы коллеги не шушукались. Дома устроила самодельный пюпитр из книги по садоводству и коробки от чайника.
Звук дрожащий, смычок теребит соседнюю струну, пальцы мимо но она не сдаётся, начинается заново. В какой-то момент заглянул Виктор:
Это ну, похоже, осторожно, чтобы не обидеть.
Не ври, сказала она.
Серьёзно. Узнается стопроцентно.
Улыбнулась: “узнается” будто комплимент.
В выходные пришла внучка Даша, ей шесть, каждая новость шоу.
Бабушка, это что?
Скрипка.
А ты умеешь?
Хотела сказать “когда-то”, но Даша считает только настоящим.
Учусь.
Даша села на диван, ладошки сложила, будто сейчас хор будет.
Сыграй.
Внутри всё сжалось: перед ребёнком страшнее, чем перед целым музыкальным колледжем. Но сказала “ладно”, взяла скрипку.
Сыграла то, что мучила всю неделю. На третьем такте смычок уполз на левую струну, звук скрипучий. Даша не моргнула, только наклонила голову:
А почему пищит?
Потому что бабушка ведёт криво, сама рассмеялась.
Даша тоже захохотала.
Давай ещё раз!
И она играла снова. Не лучше, но главное не останавливалась на стыде, а доиграла до конца.
Когда вечер угомонил всех, осталась одна в комнате. На столе ноты с пометками карандашом, рядом футляр закрыт, но уже не заперт в кладовой. Стоит у стены и смотрит на жизнь.
Поставила таймер на десять минут, не для муштры, а чтобы не перегореть. Открыла футляр, проверила канифоль, смычок, подняла скрипку к подбородку, вдохнула.
Звук вышел мягче, чем утром, потом опять скрежет. Не ругается, поправила снова ведёт. Главная музыка не гамма, а попытка.
Когда таймер прозвенел, не сразу отпустила. Доиграла до края смычка, аккуратно уложила скрипку, закрыла молнию. Не вернула в кладовую: пусть стоит на виду.
Она знает, завтра всё то же: немного стыда, немного напряжения, несколько секунд настоящего звука. И ради этого стоит открывать футляр снова.
