Кладовка и гаммы
Влезла она в кладовку вовсе не за сентиментальными воспоминаниями, а за банкой маринованных огурцов для оливье, само собой. На верхней полке, за коробкой с новогодними гирляндами, торчал потрёпанный угол старого чехла, который давно должен был исчезнуть из её квартиры. Ткань выцвела, молния заедала классика жанра. Она потянула, и из темноты выехал длинный, узкий футляр, похожий на тень после первого снегопада.
Огурцы она водрузила на табурет у двери, чтобы не забыть, а сама уселась на корточки, будто это позволит отсрочить решение. Молния сдалась только на третьей попытке. Внутри лежала скрипка: лак облез, струны уныло повисли, смычок как бабушкин веник весной. Но контур знакомый, и внутри что-то щёлкнуло, словно электрический выключатель в хрущёвке.
Вспомнилось, как в девятом классе волокла этот футляр через весь спальный район, жутко стесняясь и пытаясь казаться невидимой. Потом был техникум, вечные подработки, свадьба, и в какой-то момент посещения музыкалки сменились на бег в другую жизнь. Скрипка отправилась храниться к родителям, потом, вместе с холодильником и зимними сапогами, переехала к ней и вот теперь лежит в кладовке не обиженная, просто забытая. Как советская открытка с Дедом Морозом.
Она берёт инструмент осторожно, словно тот может рассыпаться в руках. К её удивлению, дерево кажется тёплым, хотя саму кладовку мороз пробирает. Пальцы автоматически находят гриф, и тут же становится неудобно: рука будто чужая, держит не своё, конфуз полный.
На кухне воде уже не терпится закипеть. Она закрывает кладовку, но чехол обратно не возвращает стоит он теперь в коридоре, как памятник прежней жизни, прислонённый к стене. Потом идёт выключать газ. Оливье можно сделать и без огурцов, никто не заметит, кроме неё, конечно. Она ловит себя на мысли, что мастерски придумывает оправдания.
Вечером, когда посуда сияет чистотой, на столе торжественно остаётся одна тарелка с хлебными крошками. Она приносит футляр в зал. Муж сидит, как истукан на диване, листает каналы, будто ищет смысл жизни по телевизору. Поднимает глаза.
Что откопала?
Скрипку, отвечает она с неожиданной равнодушной интонацией.
О, ещё живая? он ухмыляется, но нежно, по-домашнему, без ехидства.
Сейчас проверю.
Устраивает футляр на диване, подкладывает под него старое полотенце, чтобы не поцарапать обивку, а то будет разбор полётов. Аккуратно достаёт скрипку, смычок и коробочку с канифолью потрескавшейся, как лёд на лужах после оттепели. Проводит смычком по канифоли нечто среднее между «шуршит» и «щекочет».
Попытка настройки чистое издевательство над самолюбием. Колки, как обычно, упрямятся, струны скрипят, одна моментально сорвалась и выпорола её по пальцу, словно напоминание о справедливости мира. Она тихо ругается, чтобы не слышали бабушки-соседки. Муж хмыкает:
Может, профессионалу отдать? в голосе предложение сдобрено легким укором.
Может, бурчит она, обижаясь не на него, а, как принято в России, на саму себя: не умеет даже настроить инструмент, годится ей только картошку чистить.
Находит на смартфоне модненькое приложение-тюнер, кладёт на журнальный столик. Стрелка прыгает, разбегаются буквы, она крутит колок звук летает, как мартовский ветер, то слишком низко, то ажно уши трещат. Плечо затекает, пальцы протестуют.
В какой-то момент струны перестают звучать как провода на морозе. Она поднимает скрипку к подбородку, тот сразу становится ледяным, будто ей 17, а не 52, и на дворе зимний бал. Она пробует встать «как учили», но спина, напомнив о себе, вежливо отказывается подчиняться. Она сама над собой смеётся, искренне.
Концерт? поддразнивает муж, не отрываясь от «Новости района».
Только для тебя. Держись.
Первый звук нечто между «ой» и «ай-ай-ай», а вовсе не нота. Смычок дрожит, рука скачет, как первоклассник на линейке. Она переживает, пробует снова становится чуть лучше, но стыд никуда не уходит.
Но это не тот стыд, который мучил в подростковом возрасте, когда казалось, что весь район обсуждает каждую ошибку. Этот взрослый стыд: здесь никто не смотрит, кроме мужа, стен и собственных рук, вдруг непослушных.
Она играет открытые струны, как в далёком детстве, считая внутри себя. Потом пробует гамму ре мажор и через минуту теряет второй палец и третий, будто их поменяли на колбасу. Пальцы стали шире, а кончики мягче, болезненной мозоли нет, только какое-то ватное ощущение.
Муж вдруг ободряюще произносит:
Сначала-то, конечно ну, куда сразу-то! Всем непросто.
Она кивает, не понимая, для кого это «всем». Может быть, для неё, может быть, для скрипки, а может чтобы не считать дни.
На следующий день идёт в мастерскую возле станции метро. Времени на романтику нет: стеклянная дверь, стойка, на стенах выставка гитар и скрипок, запах лака и советской пыли. Молодой мастер с серьгой берёт инструмент, будто олигарх ключи от дорогого «Мерседеса».
Струны точно надо менять, колки смазать, подставку поправить. Смычок бы перетянуть, но это уже дороже, говорит он.
Слово «дороже» моментально запускает у неё калькулятор. В голове мелькает квартплата, таблетки, подарок для внучки. Почти говорит: «Ну его», но вместо этого интересуется:
Если пока только струны и подставку?
Сыграет, отвечает мастер, не моргнув глазом.
Скрипку оставляет, квитанцию получает, прячет в кошелёк между скидочной картой «Пятёрочки» и пятитысячной купюрой роскошь не для слабонервных.
На улице чувствует, что отдала на ремонт не скрипку, а часть себя, которую, как диплом, должны вернуть «в рабочем состоянии».
Дома открывает ноутбук, вбивает в «Яндексе»: «уроки скрипки для взрослых». Сразу смешно взрослым! Как будто детям доверяют больше. Попадается десяток объявлений с обещаниями «за месяц заиграете для всей страны» и «подход индивидуальный, гарантия!» Смыкает вкладки, потому что хуже только реклама о методах похудения. Потом открывает снова и отправляет сообщение преподавательнице из соседнего района: «Здравствуйте, мне 52, хочу вспомнить, возможно ли?» Отправив, сразу хочется удалить как признание в слабости, но поздно.
Вечером приходит сын. Заходит на кухню, целует в щёку, интересуется работой. Она ставит чайник, суёт печенье нормальный семейный вечер. Сын обнаруживает футляр в углу комнаты.
У тебя что, скрипка? в голосе искреннее удивление.
Ага. Нашла. Думаю попробовать
Мам, ты серьёзно? он улыбается так, что не знаешь смеяться или плакать. Ты ведь давно
Давно, поддакивает она. Потому и тянет.
Сын садится, вертит печенье в ладони.
Зачем тебе это? наконец выдает. Ты же устаёшь работа, дом
Внутри у неё тут же вскипает стойкая защита объяснять, оправдываться, доказывать. Но звучит всё равно жалко.
Не знаю, отвечает честно. Просто хочется.
Сын смотрит внимательней, впервые, кажется, разглядев в ней не просто маму, а женщину, у которой есть собственные желания.
Ну ладно, мирится он. Только не переусердствуй. Соседей жалко.
Она смеётся:
Притерпятся. Днём буду мучить скрипку, как в музыкалке.
После его ухода ей становится заметно легче: не потому что разрешили, а потому что уже не приходится оправдываться.
Через два дня скрипка вновь дома струны блестят, подставка ровная. Мастер показывает, как беречь, не держать возле батареи, только в чехле.
Как отличнице говорю, улыбается он.
Она кивает, будто опять десятиклассница. Дома ставит футляр на стул, раскрывает и долго смотрит на инструмент, будто тот может выдать крамолу.
Для начала выбирает самое простое тянуть длинные смычки на открытых струнах, рецепт скуки из детства. Сейчас, наоборот, это спасение: никакой музыки, никакой оценки, только звук, да попытка ровно сыграть.
Минут через десять начинает болеть плечо, через пятнадцать затекает шея. Скрипку прячет, злится на возраст, тело и вообще на жизнь.
Отправляется на кухню пить воду и смотреть в окно: на детской площадке подростки носятся на самокатах и хохочут так, что собака соседская волосы назад держит. Зависть внутри не к молодости, а к их свободе. Падают, встают, снова катаются, и никто им не скажет: «Поздно учиться держать равновесие».
Возвращается в комнату, открывает футляр, уже не для галочки, а чтобы не завершать день с обидой.
К вечеру появляется ответ от педагога: «Здравствуйте, всё возможно! Приходите, начнём с постановки и упражнений. Возраст не помеха, но нужно терпение». Читает дважды, понравилось «терпение» честность редкая, сразу спокойнее.
На первое занятие едет с футляром наперевес, подходит к метро, чувствует себя скрипачкой на гастролях. В вагоне поглядывают, кто-то даже одобрительно улыбается почему бы и нет? Пусть видят.
Преподавательница невысокая женщина лет сорока, короткая стрижка, внимательный взгляд. В комнате пианино, на полках ноты, на стуле совсем маленькая скрипка, будто для мыши.
Давайте, говорит педагог, возьмём инструмент правильно.
Она берёт, моментально чувствует всё не так: плечо вверх, подбородок прижат, кисть как деревянная. Опыт прям на глазах теряется.
Да ничего, успокаивает преподавательница. Не играли ведь давно. Давайте просто постоим с ней, почувствуем, что скрипка не враг.
Ей смешно и чуть стыдно: стоять, учиться держать скрипку в полтинник с хвостом комедия какая-то. Но и облегчение: никто не требует, чтобы звучала как маэстро, просят просто быть рядом.
После урока руки дрожат, будто на утренней зарядке. Преподавательница выдает список: каждый день по десять минут открытые струны, потом гамма. «Лучше меньше, но регулярно», наставляет.
Дома муж спрашивает:
Как?
Тяжело, честно отвечает она. Но, видно, моё.
Ты рада?
Слово «рада» не совсем подходит. В ней тревога, смешки, неловкость, но почему-то светло.
Да, говорит она наконец. Как будто снова делаю что-то своими руками, не только борщ да уборку.
Неделю спустя осмеливается сыграть короткую мелодию из детства. Ноты находит в интернете, печатает на работе, прячет в папке между актом сверки и счетами за электрику. Дома размещает на импровизированном пюпитре книга плюс коробка.
Звучит всё не по нотам, да и смычок скачет, пальцы мимо кассы. Всё время останавливается, начинает сначала. В какой-то момент муж заглядывает:
Ты это красиво, говорит осторожно, будто бы страшно хвалить.
Не придумывай! улыбается она.
Не придумываю. Просто узнаю мотив.
Она улыбается. «Узнаю» почти признание в любви.
На выходных приходит внучка, ей шесть моментально обнаруживает футляр.
Бабуль, это что?
Скрипка.
А играть можешь?
Она хочет сказать: «Когда-то». Но для внучки «когда-то» не существует.
Учусь, отвечает.
Внучка усаживается как на празднике, руки на коленях.
Покажи.
У неё всё внутри сжимается, играть при ребёнке страшнее, чем при президенте. Но соглашается.
Играет ту самую мелодию, которую мучила неделю. На третьем такте смычок визжит, звук дерзкий. Внучка не морщится, наклоняет голову:
А почему так пищит?
Да потому что бабушка криво ведёт смычок, смеётся она.
Внучка тоже хохочет. Ещё сыграй!
Она играет ещё раз. Лучше не выходит, но теперь не думает о стыде. Просто доводит дело до конца.
Вечером, когда все разбрелись по делам, она вновь остаётся одна. На столе разложены ноты, рядом карандаш, отмечая сложные места. Скрипка в футляре, футляр стоит у стены, не в кладовке теперь это часть её дневного ритуала.
Ставит таймер на телефоне десять минут. Не для того чтобы заставить себя, а чтобы не перегореть, сохранить огонь желания. Открывает футляр, проверяет канифоль, натягивает смычок. Поднимает скрипку к подбородку, выдыхает.
Звук выходит мягче, чем утром. Потом снова срывается. Она не ругается, просто поправляет руку и тянет смычок дальше, слушая, как нота держится и дрожит.
Когда таймер звонит, не сразу опускает руки. Доигрывает до конца, аккуратно прячет скрипку и вновь ставит футляр к стене.
Она знает: завтра будет так же немного стыдно, немного сложно, но всё равно приятно. Ради этих секунд стоит открыть футляр ещё раз. И пока этого хватает, чтобы продолжать.
