Сугробы судьбы
Максим Иванов, тридцатипятилетний юрист с усталыми глазами, ненавидел новогодние праздники. Казалось, этот праздник был похож на бесконечный сон, в котором его по кругу гоняют по чужим сценариям улыбаться, хлопать коллег по плечу, вручать разукрашенные коробки с бездушными подарками, изображая радость.
В этот раз его юридическая контора решила праздновать за городом, в старинной усадьбе с резными наличниками, будто вырезанной из воспоминания про советские новогодние телепередачи. Уже в дороге, скользя по заснеженной трассе на своей черной «Волге», Максим слушал сквозь хруст эфира радиопередачи о поправках в налоговом кодексе, наверное, чтобы не слышать пустоты внутри.
Он придумал себе план: прибыть, мелькнуть перед глазами начальства, выпить символический глоток «Советского шампанского», и, если повезет, исчезнуть, как призрак, домой.
Однако в холле усадьбы все напоминало зоопарк друзья по работе разоделись в странные цвета, хлопали друг друга по плечу, виляли языками и улыбались так резко, будто им за это платили рублями. Максим стал у стены, сливаясь с тенью от еловой гирлянды, наблюдая весь этот странный сон снаружи.
***
И вдруг он увидел ее. Она не была самой заметной. Стояла у окна, в темно-синем платье, с хрупким бокалом сиропа в руке, и будто растворялась в свете гирлянд. Вместо уныния и одиночества в ней была тишина. Будто она тоже смотрела этот праздник со стороны, сквозь снег на стеклах.
Странно, она выглядела так, как он себя ощущал другой, не отсюда.
Погода для дороги сегодня как в притче, сказал Максим, подойдя к ней и даже не осознав, что это были его первые слова.
Девушка повернулась. Улыбнулась но не нарочито, а так, будто знала всех его снежных демонов.
А гляньте, какая красота! ответила она, кивая на белый вихрь за стеклом. В такие вечера кажется, что все беды города под снег ушли, и можно дышать.
Максим растерялся. Не того он ждал.
Максим, представился он шепотом, словно боялся спугнуть диковинную птицу.
А я Дарья, из бухгалтерии, ответила она, легко коснувшись его руки своими пальцами. Мы иногда встречались в лифте, когда электричество не прыгало.
Они замолчали, и тишина их укутала, не давала замерзнуть.
Снаружи снег клубился всё пуще. На всеуслышание объявили, что дороги перекрыты снег медленный, но могучий. Всем быть до утра, до самого рассвета.
По залу прошёл волной звук, будто кто-то одновременно выдохнул и заныл от непонятной тревоги.
Максим внутри выругался, его ненужный план развалился на куски.
Ну что, товарищ юрист, готов жечь ночь на раскладушке? с улыбкой спросила Дарья.
Не учили нас этому в институте, ответил он, и вдруг слова его зазвучали как-то легче.
Зато я захватила с собой книгу и зарядку для телефона. Катастрофы теперь не страшны, задумчиво улыбнулась она.
И в этот странный, выбитый из расписания вечер, они остались без ролей и планов настоящие друг для друга.
Оказалось, Дарья любит смотреть пробег старых черно-белых фильмов, а Максим от них засыпает, но пообещал посмотреть, если она объяснит, за что их так берегут. А сам мечтает когда-нибудь сменить дело открыть кофейню с плюшками в центре города, но только для друзей. Дарья призналась, что рисует акварелью, но хранит свои рисунки, как тайное письмо снегу.
И там, в углу, они пили не шампанское, а крепкий чай с яблоком из термоса, который Дарья принесла, будто зная, что он пригодится для долгой ночи.
Она рассказывала про кошку Соню, что носится за снежинками по подоконнику, а он про бабушку в деревне, которая говорила: «Всё можно вылечить медовиком».
Часы пробили полуночь без криков, без тостов. Только тишина и взгляд.
С Новым годом, Максим, сказала Дарья тихо, почти шёпотом.
И вас, Дарья, с Новым годом, прошептал он в ответ.
И спали они этой ночью не в роскошных комнатах, а на двух узких кроватках, поставленных в гостиной, как в детском лагере. Рядом, под стуком метели, разговаривая до рассвета о том, что обычно не говорят никому.
Утром, когда мороз отступил и снег сгладил все следы, они вышли с вещами на крыльцо. Усадьба дремала, солнце било так ярко, что даже сугробы казались мягкими.
А вы куда теперь? спросил Максим, щурясь.
На автобус Домой, в свой сон, улыбнулась Дарья.
А если я вас подброшу на своей «Волге»?
Дарья посмотрела внимательно, в её взгляде метнулась весёлая искорка:
А может, мне просто ходить нравится когда под ногами только снег и светлый воздух? Побудем немного частью этой тишины?
Максим понял. Всё это не случайность.
Я пойду с вами, произнёс он, словно клятву.
И они пошли через чистое поле, вдвоём, в первый день странного нового года. Там, где их шаги оставляли следы в снегу, шёл их собственный, странный и настоящий путь туда, где никто не знает, что будет дальше.
Очень хочется в это веритьНа секунду они остановились, и Максим заметил, как в тишине их дыхание вспыхивает клубами пара, растворяясь в морозном утре. Мир вокруг становился все проще: снег хрустел, свет играл на ресницах Дарьи, а впереди лежала тропа не протоптанная никем, кроме них.
Знаете, сказала она задумчиво, если идти по такому снегу, кажется, будто возможна любая новая история.
Максим улыбнулся, впервые за многие годы ощущая, что в этом мире для него есть место, где не нужно прятать ни усталость, ни неприкаянность.
Они шагали все дальше не торопясь, не разговаривая вслух, до тех пор пока сугробы не превратились в мягкие ступени, ведущие к чему-то неведомому, но светлому. Ни старые планы, ни прежние разочарования не догнали их в этом снежном молчании.
Где-то позади усадьба просыпалась к жизни, за окнами кто-то уже наливал чай, но здесь, на белоснежной тропе нового года, Максим вдруг понял: счастье бывает не громким, не праздничным, а простым когда ты идешь рядом с кем-то, кто тоже умеет любить тишину.
Так они и исчезли в этом утреннем свете, в сугробах судьбы, оставляя за собой следы, о которых не напишут в протоколах и отчетах, но которые останутся самыми важными страницами их новой, постепенной и настоящей жизни.
