То утро Степана нашли, а пёс выл ещё с вечера. Пелагея этот вой слышала через два забора, но не вышла — Гром частенько завывал, и она давно махнула на это рукой. Вой был низкий, тягучий, без единой паузы, и к полуночи вроде как вплелся в самую ночь, ну, как ветер или там бульканье воды в трубах.
Участковый приехал только к обеду, запер дом и укатил. Протокол на капоте накатал, покурил, всё поглядывал на собаку, но близко так и не сунулся. Крикнул Пелагее через забор: мол, тело забрали в район, теперь надо родственников искать. Потом дверцей хлопнул и уехал по колее, оставив в грязи две борозды от колёс. А пёс остался. Сидел на цепи, задрал морду к небу, и звук из него шёл ровный и низкий, как из трубы, которую забыли закрыть. Не лай, не скулёж. Вой. От такого, если долго слушать, что-то под рёбрами начинает ныть.
Пелагея стояла у калитки и смотрела через дорогу на двор Степана. После ночного дождя грязь в колеях блестела, а от земли тянуло тяжёлым, сырым запахом — как от свежей грядки.
Забор покосился, три штакетины валялись в крапиве, но калитка держалась на проволоке, закрученной аккуратно, в четыре витка. Старик забор не чинил, зато каждую ночь калитку запирал. Пелагея это знала: из кухонного окна видела, как он в сумерках выходит и сухими пальцами крутит проволоку. Она перешла дорогу, размотала проволоку и вошла во двор. Запахло мокрой землёй, псиной и чем-то кислым — застоявшейся водой из бочки у сарая.
Гром умолк и повернул голову. Рыжий, с чёрным чепраком вдоль хребта, крупный, смахивает на овчарку, в которую подмешали дворняжку. На морде седина, глаза жёлтые, мутноватые, как у старых собак, что видели больше, чем положено.
От столба к ошейнику шла цепь. Толстая, с крупными звеньями, пятиметровая. Пелагея эту цепь знала семь лет. Каждое лето видела из окна, как Гром ходит по дуге, вытаптывая в земле канавку.
Канавка за годы стала глубокая, по щиколотку, и в ней стояла дождевая вода. Зимой цепь покрывалась инеем, звенья друг о друга на ветру стучали. А вот сейчас Пелагея заметила то, чего раньше не видела: с одной стороны, там, где цепь натягивалась сильнее всего, звенья были протёрты до блеска. Металл блестел, как дверная ручка, за которую каждый день берутся. Пёс тянул всегда в одну сторону. Не метался, не рвался по кругу. Именно в одну точку.
У столба стояла миска. Алюминиевая, мятая, с остатками каши. Каша давно засохла, гречка прилипла к стенкам, а на поверхности застыла жирная плёнка. Рядом — вторая миска с водой, в которой плавал лист.
Степан кормил пса либо утром того дня, когда умер, либо вечером накануне. Пелагея посмотрела на миску и поправила платок — руки сами потянулись к привычному. Семь лет она говорила соседям, что старик мучает собаку. Говорила Фёкле из магазина, почтальонше Прасковье, дочке по телефону. Цепь, будка, каша — и ни одной прогулки.
Живое существо у столба. И каждый раз, когда она это говорила, за собой чувствовала правоту, которая греет лучше печки и не требует доказательств. А правда-то вот она: собака на цепи, хозяин молчит — значит, виноват.
Через час пришла Прасковья, почтальонша, принесла хлеб и молоко — привыкла носить Степану, а теперь не знала, кому отдать. Сказала, что видела его в субботу: забирал пенсию и купил два килограмма гречки. Себе и псу. Пелагея спросила, есть ли у Степана родня.
Прасковья помолчала, прижала сумку к боку, потом вспомнила: дочь его, Василиса. Живёт в Диканьке, за трассой, двенадцать километров. Давно не приезжала. И добавила тихо:
— Так она пса-то забрать предлагала. Только старик отказывался. У меня на почте даже телефон её где-то записан.
Пелагея промолчала. Подумала: жадный, даже собаку отдать не смог, раз сам не справляется. Потом пошла к столбу.
Карабин на ошейнике заржавел, пальцы соскальзывали с мокрого металла. Пелагея тёрла его, крутила, давила большим пальцем на защёлку. Ржавчина набилась под ногти, ладони пахли железом — терпко и холодно. Гром стоял смирно. Не скулил, не дёргался. Просто ждал, будто знал, что именно сейчас должно случиться, и все семь лет терпел ради одного щелчка.
Карабин поддался. Ошейник соскользнул с шеи, и под ним Пелагея увидела полоску примятой шерсти — светлую, почти белую, как след от обручального кольца. Пёс отряхнулся всем телом, от морды до хвоста. Потом посмотрел на Пелагею. Секунду постоял. И рванул.
Не к ней, не к миске, не к дому. К забору. Протиснулся между штакетинами, выскочил на дорогу и побежал. Пелагея видела, как рыжая спина мелькнула за кустами бузины и пропала.
Она пошла на почту к Прасковье — нужно было связаться с дочерью Степана.
А пёс тем временем уже пересёк трассу. В том месте, где дорога делает поворот и машины притормаживают перед мостом через канаву, он выждал паузу и перебежал. Свернул на просёлок, что вёл к Диканьке.
Диканька начиналась с трёх тополей и автобусной остановки без навеса. Гром свернул на вторую улицу, пробежал мимо колонки, мимо палисадника с георгинами и остановился у дома с зелёной крышей.
Крыльцо низкое, в две ступени, доски потемнели от сырости. Дверь обита дерматином, и в углу обивка отошла, свисает треугольником. Гром сел у двери и заскулил.
Хвост стучал по ступеньке, и этот стук был единственным весёлым звуком за весь день.
Дверь открылась. На пороге стояла женщина — худая, тёмные волосы собраны в узел, руки в муке. Из дома пахло сдобой и ванилином, тёплый запах выплыл на крыльцо и смешался с запахом мокрой земли.
Женщина посмотрела на пса. Потом опустилась на корточки, взяла его морду в ладони, и мука с пальцев белыми пятнами осела на рыжей шерсти. Гром ткнулся носом ей в запястье и закрыл глаза.
Пелагея позвонила как раз в этот момент. Сообщила, что Степан умер, что пёс сорвался с цепи и убежал.
— Он у меня. Я Василиса.
Пелагея только ахнула — двенадцать километров по трассе!
И вот что рассказала Василиса.
Гром был щенком, когда она ещё жила с отцом. Принесла его из посёлка, месячного, рыжего, с одним стоячим ухом. Выкармливала из пипетки, первую неделю спала с ним на полу, потому что он скулил и не мог уснуть один. Потом Василиса вышла замуж и переехала в Диканьку. Гром остался с отцом.
Пёс бегал к ней. Полем, через трассу — двенадцать километров в одну сторону. Прибегал к вечеру, ложился у крыльца и ждал. Василиса кормила его, гладила, оставляла на ночь. Утром Гром бежал обратно. Снова двенадцать километров. Первый раз его сбили через полгода. Ударило крылом, протащило по гравию. Степан нашёл его на обочине и нёс домой на руках километра четыре. Василиса на попутке приехала, и они вместе возили пса к ветеринару в район. Шрам остался на левом боку — длинный, от рёбер до лапы.
Гром вылечился, а через месяц снова сбежал. Его сбили второй раз. Тот же участок, тот же поворот. Трещина в тазовой кости, три месяца без движения. Степан менял подстилку два раза в день и выносил пса во двор на руках, чтобы тот видел небо.
После того раза Степан и купил цепь. Василиса просила отдать пса ей. Степан отказался. Сказал одно:
— Он вернётся. Всегда возвращается. А трассу третий раз не переживёт.
Василиса спорила, полгода не приезжала. Потом стала приезжать, но реже. А потом и перестала.
Семь лет Гром сидел на цепи.
Степан варил ему кашу утром и вечером. Гречку, иногда пшено, с обрезками мяса, которые брал у Фёклы из магазина за полцены. Проверял ошейник, смазывал карабин, чтобы тот от ржавчины не прикипел. Сидел рядом на чурбаке и молчал. Гром клал голову ему на колено, и они сидели так, пока не темнело, два старика: один на чурбаке, другой на цепи. Пелагея видела это из окна кухни каждый вечер.
Гром остался у Василисы. Он был там, куда шёл семь лет.
Пелагея уже под конец снова заглянула за калитку Степана и остановилась у столба. Цепь лежала в грязи, свёрнутая кольцом. Пелагея подняла её. Звенья были тяжёлые, холодные, и одна сторона блестела, отполированная до гладкости.
Она повесила цепь на гвоздь, вбитый в столб. Закрутила проволоку на калитке в четыре витка, как делал Степан. Постояла секунду, глядя на пустой двор, на канавку в земле, протоптанную по дуге, на чурбак у столба. Потом перешла дорогу к своему двору и закрыла за собой дверь.
Миску она вымыла и поставила у себя на крыльце. На всякий случай. Если Гром вернётся.
