Слушай, ты не поверишь, у нас тут такое. Степана нашли утром, а пёс выл ещё со вчерашнего вечера. Света слышала этот вой через два забора, но не вышла: Гром и раньше выл, часто выл, и она отвыкла вскакивать. Вой был низкий, тягучий, без перерывов, а к полуночи сделался частью ночи — как ветер или как шум воды в трубах.
Участковый приехал к обеду, опечатал дом и уехал. Бумаги заполнял на капоте, курил и поглядывал на пса, но близко не подходил. Сказал Свете через забор: тело увезли в район, надо искать родственников. Потом хлопнул дверцей и уехал по колее, оставив в грязи две глубокие борозды от колёс. А пёс остался. Сидел на цепи, морду тянул к небу, и звук из него шёл ровный, низкий — как из печной трубы, которую забыли закрыть. Не лай, не скулёж. Вой. Такой, что долго слушать нельзя — начинает ныть под рёбрами.
Света стояла у своей калитки и смотрела через дорогу на Степанов двор. После ночного дождя грязь блестела в колеях, и от земли пахло тяжело и сыро, как от свежей грядки.
Забор давно покосился, три штакетины валялись в крапиве, но калитка была закрыта на проволоку, и проволока закручена аккуратно, в четыре витка. Старик забор не чинил, а калитку запирал каждый вечер. Света это знала: из кухонного окна видела, как он выходил в сумерках и крутил проволоку сухими пальцами. Она перешла дорогу, раскрутила проволоку и толкнула калитку. Во дворе пахло мокрой землёй, собакой и чем-то кислым — застоявшейся водой из бочки у сарая.
Гром перестал выть и повернул голову. Рыжий, с чёрным чепраком вдоль хребта, крупный, вроде овчарки, но кто-то явно подмешал дворовой крови. Морда седая, глаза жёлтые, мутноватые, как у старых собак, которые уже видели больше, чем надо.
Цепь шла от столба к ошейнику. Толстая, с крупными звеньями, метров пять. Света знала эту цепь семь лет. Каждое лето видела из окна, как Гром ходит по одной дуге и топчет в земле канавку.
Канавка за эти годы стала глубокая, по щиколотку, и в ней после дождя стояла вода. Зимой цепь покрывалась инеем, и звенья на ветру стукали друг о друга. А сейчас Света заметила то, чего раньше не видела: с одной стороны, там, где цепь натягивалась сильнее всего, звенья были протёрты до блеска. Металл отсвечивал, как дверная ручка, которую трогают каждый день. Пёс тянул всегда в одну сторону. Не метался, не бегал по кругу. В одну.
У столба стояла миска. Алюминиевая, мятая, с остатками каши. Каша засохла, крупинки гречки прилипли к стенкам, сверху — плёнка жира. Рядом миска с водой, и в ней плавал лист.
Значит, Степан кормил пса утром того дня, когда умер. Или вечером накануне. Света посмотрела на миску и поправила платок — руки сами потянулись к чему-то привычному. Семь лет она говорила соседям, что старик мучает собаку. Говорила Люде из магазина, говорила почтальонше Наде, говорила дочери по телефону. Цепь, будка, каша, ни одной прогулки. Живое существо на привязи. И каждый раз, когда она это произносила, внутри разгоралась та самая правота, которая греет лучше печки и не требует доказательств. Всё ж очевидно: собака на цепи, хозяин молчит — значит, виноват.
Надя-почтальонша пришла через час, принесла хлеб и молоко: привыкла носить Степану и теперь не знала, кому отдать. Сказала, что видела его в субботу, он забирал пенсию и купил два килограмма гречки. Себе и псу. Света спросила, есть ли у Степана родня.
Надя подумала, прижав сумку к боку, и вспомнила: дочка. Любава. Живёт в Вербовке, через трассу на Киев, двенадцать километров. Давно не приезжала. Потом Надя тихо добавила:
— Любава предлагала забрать собаку. Но старик отказывался. У меня на почте даже телефон её где-то записан.
Света промолчала. Подумала: жадный, даже пса не отдал, раз сам уже не справляется. И пошла к столбу.
Карабин на ошейнике заржавел, пальцы соскальзывали с мокрого металла. Света тёрла его, крутила, давила на защёлку. Ржавчина забилась под ногти, ладони пахли железом — терпко и холодно. Гром стоял смирно. Не скулил, не дёргался. Просто ждал, будто знал, что именно сейчас произойдёт, и терпел эти семь лет ради одного щелчка.
Карабин поддался. Ошейник соскользнул с шеи, и под ним оказалась полоска примятой шерсти — светлая, почти белая, как след от обручального кольца. Пёс отряхнулся всем телом, от морды до хвоста. Потом посмотрел на Свету. Секунду постоял. И рванул.
Не к ней, не к миске, не к дому. К забору. Проскочил между штакетинами, выскочил на дорогу и побежал. Света видела, как рыжая спина мелькнула за кустами бузины и пропала.
Она пошла на почту к Наде — надо было связаться с дочерью Степана.
А пёс уже перешёл трассу. В том месте, где дорога делает поворот и машины притормаживают перед мостом через канаву, он выждал и перебежал. Свернул на просёлок к Вербовке.
Вербовка начиналась с трёх тополей и автобусной остановки без навеса. Гром повернул на вторую улицу, пробежал мимо колонки, мимо палисадника с георгинами и остановился у дома с зелёной крышей.
Крыльцо было низкое, в две ступеньки, доски потемнели от сырости. Дверь обита дерматином, и в углу обивка отстала и висела треугольником. Гром сел у двери и заскулил.
Хвост стучал по ступеньке, и этот стук был единственным весёлым звуком за весь день.
Дверь открылась. На пороге стояла женщина — худая, тёмные волосы собраны в узел, руки в муке. Из дома пахло сдобой и ванилином; тёплый запах вышел на крыльцо и смешался с запахом мокрой земли.
Женщина посмотрела на пса. Потом присела на корточки, взяла его морду в ладони, и мука с пальцев осела на рыжей шерсти белыми пятнами. Гром ткнулся носом ей в запястье и закрыл глаза.
Света позвонила как раз в этот момент. Сказала, что Степан умер. Что пёс сорвался с цепи и убежал.
— Он у меня. Меня Любавой зовут.
Света только охнула: двенадцать километров по трассе!
И Любава рассказала.
Гром был щенком, когда Любава ещё жила с отцом. Принесла его из посёлка, месячного, рыжего, с одним стоячим ухом. Выкармливала из пипетки, спала с ним на полу первую неделю, потому что скулил и боялся один. Потом Любава вышла замуж и переехала в Вербовку. Гром остался с отцом.
Пёс бегал к ней. Через поле, через трассу, двенадцать километров в одну сторону. Прибегал к вечеру, ложился у крыльца и ждал. Любава кормила его, гладила, оставляла ночевать. Утром Гром бежал обратно. Снова двенадцать километров. Первый раз его сбили через полгода. Ударило крылом, протащило по гравию. Степан нашёл его на обочине и нёс домой на руках, четыре километра. Любава приехала на попутке, и они вместе возили пса к ветеринару в район. Шрам остался на левом боку — длинный, от рёбер до лапы.
Гром вылечился и через месяц снова сбежал. Его сбили второй раз. Тот же участок, тот же поворот. Трещина в тазовой кости, три месяца без движения. Степан два раза в день менял подстилку и выносил пса во двор на руках, чтобы тот видел небо.
После этого Степан купил цепь. Любава просила отдать пса ей. Степан отказал. Сказал только одно:
— Он вернётся. Всегда возвращается. А трассу в третий раз не переживёт.
Любава спорила, полгода не приезжала. Потом стала приезжать, но реже. А потом перестала.
Семь лет Гром сидел на цепи.
Степан варил ему кашу утром и вечером. Гречку, иногда пшено, с обрезками мяса, которые брал у Люды из магазина за полцены. Проверял ошейник, смазывал карабин, чтобы не прикипел от ржавчины. Сидел рядом на чурбаке и молчал. Гром клал голову ему на колено, и они сидели так, пока не темнело — два старика, один на чурбаке, другой на цепи. Света видела это из кухонного окна каждый вечер.
Гром остался у Любавы. Он был там, куда шёл семь лет.
Света опять зашла во двор Степана и остановилась у столба. Цепь лежала в грязи, свёрнутая кольцом. Света подняла её. Звенья были тяжёлые, холодные, и одна сторона блестела, отполированная до гладкости.
Она повесила цепь на гвоздь, вбитый в столб. Закрутила проволоку на калитке в четыре витка, как делал Степан. Постояла секунду, глядя на пустой двор, на канавку в земле, протоптанную по дуге, на чурбак у столба. Потом перешла дорогу к своему двору и закрыла за собой дверь.
Миску она вымыла и поставила у себя на крыльце. На всякий случай. Если Гром вернётся.
