Лариса Ивановна сидела на террасе кофейни на Подоле, потягивая каркаде с облепихой, когда мобильный завибрировал. Номер Ромы. Она нажала «принять» и услышала срывающийся на визг голос:
— Мам, что происходит?! Мы приехали в Хотов, а здесь чужие люди! Замок поменян, веранду перекрасили, кто-то наши старые стулья выбросил! Где ключи?!
Лариса отпила глоток. Горячий напиток обжёг нёбо, и она чуть поморщилась, прежде чем ответить:
— Рома, я продала дачу. Три дня назад. Она больше не наша.
Повисла пауза — такая, в которой слышно, как у человека рушатся все планы на ближайшие выходные. Потом сын забормотал, как будто не веря: «Ты… ты с ума сошла? Это же наша дача, там дети каждое лето…»
Лариса вспомнила, как именно выглядело это «каждое лето».
Три недели назад, в середине июля, солнце палило так, что плавилась смола на старой вишне. Дача в Хотове, домик с верандой, увитой диким виноградом, еще хранила утреннюю прохладу, когда Лариса в пять утра уже месила тесто для оладий. Спина гудела так, что каждый наклон к плите отдавался тупой болью в позвоночнике — результат двадцати лет прополки грядок и таскания вёдер с водой. Но она продолжала хлопотать: почистила ягоды для компота, нарезала салат, вымыла полы ещё до того, как проснулись остальные.
Первым из дома выплыл Рома — тридцатичетырёхлетний владелец небольшой IT-фирмы, но всё ещё мальчик в глазах матери. Он зевнул, не глядя на неё, плюхнулся в плетёное кресло и буркнул:
— Ма, пожрать дай. И кофе сделай покрепче.
Лариса поставила перед ним тарелку. Следом вышла Дарья — в шёлковом халате, с идеально уложенными волосами. Села, небрежно оглядела стол и сказала капризным тоном:
— Лариса Ивановна, а варенья клубничного нет? Рома такое любит. И оладьи чуть подгорели, вы бы внимательнее.
Варенья клубничного не было. Лариса молча достала малиновое. Потом подала кофе. Потом убрала за всеми посуду.
В полдень сын с невесткой собрались к соседям играть в карты. Дарья, уже одеваясь, бросила через плечо:
— Вы же присмотрите за детьми? Артём и Ева всё равно вас больше слушаются. А вечером, может, шашлыки сделаем? Вы и мясо замаринуете, вам это в радость.
Это была даже не просьба — утверждение. Как будто само собой разумелось, что пенсионерка-переводчица, проработавшая сорок лет на заводе «Арсенал», должна бесплатно обслуживать здоровых взрослых людей. Лариса осталась с внуками. Возила их к пруду, варила обед, стирала перепачканную одежду, читала сказки, пока родители пропадали до вечера.
А вечером всё пошло по обычному кругу. Рома позвал друзей, Лариса до полуночи жарила мясо, резала салаты, мыла посуду, слушая пьяные тосты из беседки. И только когда гости наконец разъехались, она рухнула на раскладушку в прихожей — комната её была занята под «детскую игровую», куда внуки заходили раз в день.
Наутро Дарья обнаружила, что один из шампуров подгорел, и выговорила свекрови:
— Ну что ж вы так, Лариса Ивановна? Теперь мясо на выброс. Вы вообще следите за мангалом или ворон считаете?
И тут же, не переводя дыхания, добавила:
— Кстати, мы завтра с Ромой в сауну хотим, отдохнуть по-человечески. А вы с Артёмом посидите? Вам здесь всё равно заняться нечем — только грядки да стирка.
Вот эта фраза — «вам всё равно заняться нечем» — и стала последней каплей. Лариса ничего не ответила. Сняла фартук, аккуратно повесила на гвоздик у плиты и ушла в чулан, где хранились старые вещи. Там, в коробке из-под обуви, лежали документы на участок. Свидетельство о собственности на её, Ларисы Ковальчук, имя — муж, покойный Виктор, когда-то настоял, чтобы землю оформили на жену. «Ты тут хозяйка», — сказал он за год до смерти. И сын почему-то решил, что это неважно.
Она подержала в руках пожелтевшую бумагу, вспомнила, как двадцать лет назад они с мужем посадили первую яблоню. Потом сунула документ в сумочку и, не сказав ни слова родным, уехала в Киев на электричке с платформы Хотов.
В городе первым делом нашла риелтора. Агентство «Киевская усадьба» прислало парня по имени Тарас — он бегло осмотрел домик, поцокал языком над старым фундаментом, но, выйдя в сад, воодушевился:
— Участок ровный, деревья взрослые, до маршрутки в сторону метро «Теремки» — семь минут. Такие сейчас в цене. Продадим за миллион двести, не меньше, а если повезёт — и за полтора.
Покупатели нашлись за неделю. Молодая пара, Марина и Остап, — она ландшафтный дизайнер, он программист. Ходили по саду, гладили ствол старой антоновки и шептались: «Смотри, тут даже колодец есть, можно воду качать…» Ларисе стало тепло от их восхищения. Она подписала договор купли-продажи в ЦНАПе на Лукьяновке, не дрогнув ни разу. Через час пришло СМС от банка: счёт пополнен на 1 350 000 гривен — покупатели не торговались, узнав, что хозяйка продаёт по-честному.
Лариса стояла на улице, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как мелко дрожат колени — не от страха, а от освобождения. Она тут же поймала такси до центра и в отделении банка на Крещатике оформила два перевода. Первый — 300 000 гривен в благотворительный фонд «Турбота про літніх», который поддерживал пожилых людей, оставшихся без помощи родственников. Второй — оставшуюся сумму разбила на депозит и открыла счёт для текущих расходов. Сотрудница банка, молодая девушка с фиолетовыми прядями, распечатала квитанции. Лариса сложила их в плотную папку — на случай, если кто-то захочет спросить, куда делись деньги.
Она как раз пила свой каркаде в кофейне «Цукерня» на Сагайдачного, когда позвонил Рома. После его крика и паузы она ответила, чётко проговаривая каждое слово:
— Рома, я продала свою дачу. Деньги уже на счету, и большую часть я потратила. Триста тысяч ушли в фонд помощи пожилым людям — таким же бабушкам, которых родные считают прислугой. Остальные — на моё здоровье и образование. Я записалась на курсы итальянского и купила абонемент в бассейн. Извини, если это нарушило твои планы.
В трубке послышалось не то всхлипывание, не то ругательство, а потом гудки.
Через два дня Рома приехал к ней в квартиру на Оболони. Не один — с Дарьей и детьми. Видимо, рассчитывали, что вид внуков смягчит бабушку. Лариса открыла дверь в новом платье — льняном, василькового цвета, купленном на те самые деньги, — и без лишних слов провела всех на кухню. На столе уже лежала папка.
— Ознакомьтесь, — сказала она, садясь напротив.
Дарья схватила бумаги. Договор купли-продажи. Выписка со счёта. Квитанция о переводе 300 000 гривен в фонд. Чек из турагентства на двухнедельный тур в Италию. И последняя — абонемент в фитнес-клуб «Sport Life» на год.
— Это что?! — взвизгнула невестка. — Вы триста тысяч отдали каким-то бомжам, а мы теперь где отдыхать будем?!
Лариса устало посмотрела на сына. Рома молчал, крутил в пальцах договор. Потом поднял глаза:
— Мам, ты правда считаешь, что я тебя не ценил? Я думал, тебе нравится на даче. Ты всегда так радовалась, когда мы приезжали…
— Я радовалась вам, — перебила Лариса. — А работала на вас. Двадцать лет каждое лето. Пока вы лежали в гамаках, я таскала воду, потому что насос сломался. Пока ты с друзьями ел шашлык, я мыла за всеми посуду с артритными руками. И ни разу — слышишь, ни разу — ты не спросил: «Мам, тебе помочь? Может, тебе больно?» Ты просто кидал грязные носки в угол и ждал, когда они станут чистыми.
Рома открыл рот, но Дарья опередила:
— Мы семья! Вы должны были помогать! А теперь детям даже яблок негде нарвать!
— Детям, — Лариса перевела взгляд на Артёмку, который тихо кушал печенье, ничего не понимая, — я оставила подарок. На счёт каждого из них я положила по пятьдесят тысяч. Эти деньги будут ждать их совершеннолетия. А сейчас, — она встала, — прошу меня извинить, у меня сеанс массажа через час. Спину нужно лечить.
Дарья вылетела из квартиры первой, хлопнув дверью. Рома задержался на пороге. Впервые в его взгляде промелькнуло что-то похожее на стыд.
— Я попробую это исправить, — выдавил он.
— Попробуй, — кивнула Лариса. — Но дачи больше нет. И рабыни тоже.
Он ушёл. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и вдруг расхохоталась — легко, свободно, как не смеялась с молодости. Потом подошла к окну, распахнула его настежь. С Днепра дул тёплый ветер, пахнущий водой и скошенной где-то травой. На подоконнике стояла фотография мужа — единственная вещь, которую она забрала с дачи, кроме старой вышитой скатерти. Лариса взяла снимок в руки.
— Витя, я сделала это, — сказала она. — Ты бы мной гордился.
Вечером того же дня она сидела на балконе, попивая травяной чай, и листала путеводитель по Тоскане. Назавтра начинался её курс итальянского. Она впервые за много лет не планировала огород, не закупала семена, не прикидывала, сколько банок консервации закатать на зиму. Она просто жила. И это стоило каждой из тех одиноких двадцати вёсен в саду.
