Нижняя петля на калитке в моем доме под Прилуками скрипела так, что соседский кобель Байкал каждый раз вскидывал уши и лаял в ответ. Банка солидола стояла на верхней полке сарая с апреля — руки не доходили. Зато к концу июля дошли руки у моей племянницы Ирины, дочери покойного брата, и ее мужа Дениса — они выучили дорогу на дачу наизусть.
Меня зовут Галина Остаповна, мне шестьдесят один, я на пенсии четвертый год, до этого тридцать два года отработала лаборанткой в районной поликлинике. Дачу под Прилуками мы с мужем строили еще при Союзе, а после его смерти я перебралась сюда почти насовсем — с мая по октябрь точно.
В тот субботний вечер я варила вишневое варенье в старом медном тазу. Деревянная ложка, вся в бордовых разводах, с трудом ворочала густую массу. Спину ломило — полдня простояла над грядками с фасолью. По телевизору на кухне бубнили новости про очередное подорожание газа, я слушала вполуха.
По гравию зашуршали шины «Шкоды», и вслед за этим по двору поплыл смех Ирины — звонкий, на всю округу.
— Тетя Галя, привет! — Ирина бросила сумку прямо на кухонный диванчик, подушка жалобно охнула. — Мы на выходные! Денис на работе как выжатый лимон, а у тебя тут красота. Что на ужин? Есть хочется — умираем просто.
Денис на веранде разувал новенькие кроссовки, в руках у обоих — ничего, кроме телефонов.
Отказать Ирине я не умела. После смерти брата она была мне почти дочерью, хоть и давно замужем, и квартиру в Нежине они с Денисом уже второй год выплачивали в кредит, и ездил он на приличном «Хендае».
Я достала из холодильника казан с пловом, который варила вчера с расчетом растянуть до среды. Наложила им полные тарелки, себе — что осталось со дна. Завтра, значит, макароны с подсолнечным маслом.
Дальше повторялось, как под копирку. В следующую субботу с утра из форточки тянуло гарью — Ирина сожгла кусок домашней грудинки, купленной у бабы Насти на рынке за двести гривен, стоя у плиты в моем фартуке, который топорщился на ней нелепым парусом. Денис к обеду вышел на крыльцо, почесал живот, попросил вымыть огурцы к салату, махнул на теплицу — привезли, мол, свиную шею, вечером пожарят. Потом дернул шнур бензокосы раз, другой, буркнул «карбюратор заливает» и оставил ее посреди газона ржаветь под дождем.
За обедом в беседке Ирина, доев картошку с укропом, откинулась на спинку стула:
— Теть Галь, а принеси компот из погреба? Из крана хлоркой воняет — не пить.
Я спустилась по скрипучим ступенькам, считая их, как всегда: раз, два — молодые, три, четыре — на работе устают, пять — сама себе повторяла, лишь бы не думать.
В погребе пахло сырой землей и мелом, побелка на стенах давно облупилась. Я держала холодную трехлитровую банку с вишневым компотом у груди и слушала, как наверху сквозь доски идет реклама банка.
Через две недели, в самую жару, когда яблоневые листья скрутились в трубочки, ко мне заглянула соседка Валентина — мы дружим с ней еще с тех пор, как обе получали здесь участки от завода. Сидели под навесом, пили мятный чай из щербатых чашек. Денис в это время плескался в надувном бассейне — воду туда я таскала ведрами из колодца еще позавчера, потому что старый резиновый шланг снова прохудился, а новый все никак не куплю.
Валентина отпила чай и посмотрела на мои руки поверх очков.
— Ты глянь на себя, Галя, — сказала тихо, без нажима, и просто продолжала смотреть.
Я и сама будто впервые увидела свои пальцы — распухшие суставы, потрескавшиеся кутикулы, черная кайма земли под ногтями, которая уже не отходила даже щеткой с хозяйственным мылом.
Тут из дома выплыла Ирина — в моих новых резиновых сабо сорок первого размера, купленных специально для поликлиники, куда я хожу с давлением. Она их не то что не мерила — просто впихнула ногу, смяв задник каблуком.
— Теть Галь, — она взяла с блюдца кусок коржика, крошки просыпались в траву, — мы завтра к обеду выезжаем, на въезде в Нежин опять ремонт трассы, встанем. Ты нам баночек собери. Лечо в том году отличное было. И клубничного варенья побольше — Денис его на сырники намазывает. Огурцов еще с грядки накидай.
Она откусила пирог, не дожидаясь ответа, и пошла топтать мои сабо дальше к бассейну.
В ушах у меня стало пусто — будто выключили и радио у соседей, и цикад в саду разом.
— Хорошо, — вышло глухо, я сама не узнала свой голос.
В воскресенье багажник «Шкоды» стоял открытым. Я вынесла коробку — внутри звякнуло стекло, пять банок. Ирина заглянула, поправила очки:
— А маслят маринованных нет в этот раз?
Денис, сдавая по узкой дорожке, зацепил переднюю флоксовую клумбу — стебель с розовой шапкой хрустнул и лег, из надлома потек сок. Уезжая, крикнул, что через две недели приедут кабачки снимать.
В середине августа он позвонил — связь скакала.
— Теть Галь, в субботу с родителями Ирины подъедем. Виктор Николаевич, Марина Богдановна. Сообразишь шашлычок, зелень, картошку?
Черный внедорожник встал у ворот в субботу к полудню, пыль долго не оседала на кустах смородины. Виктор Николаевич в льняных брюках хлопнул дверью с дорогим, тугим звуком. Марина Богдановна в соломенной шляпе аккуратно перешагнула лужу от вчерашнего дождя.
Все расселись в беседке. Денис таскал пластиковые стулья, Ирина раскладывала салфетки.
— Места у вас глухие, но воздух неплохой, — Виктор Николаевич положил руки на стол, пластик скрипнул. — А мясо где, Галина Остаповна? С дороги устали.
Денис обернулся ко мне:
— Теть Галь, мясо где? В холодильнике только борщ. И углей за сараем нет.
Я закрутила кран летнего умывальника, вытерла руки вафельным полотенцем — раз, другой, сложила его вдвое и положила на край стола.
На столе стояла только миска картошки с укропом, тарелка огурцов и три банки моих закруток.
— Мяса нет, — сказала я тихо, и в наступившей тишине стало слышно, как муха бьется о стекло теплицы напротив. — И углей нет.
— Странно это все, Галина Остаповна, — Марина Богдановна поправила шляпу, на шее у нее пошли красные пятна. — Мы вообще-то в гости к детям приехали.
— К детям, — повторила я, оперлась на спинку свободного стула — дерево нагрелось на солнце. — Виктор Николаевич, Марина Богдановна, гляньте на участок. Грядки с фасолью не пропалывали с понедельника. Забор у сарая перекошен, нижняя доска сгнила насквозь.
Я посмотрела на Дениса — он сидел, вжав голову в плечи.
— За все лето ты дернул шнур косилки три раза, Денис. Ремонт карбюратора обошелся мне в половину пенсии. В раковине до сих пор стоят ваши чашки от кофе с прошлого приезда.
— Вы вывезли отсюда почти все мои запасы. Банки покупаю я. Сахар покупаю я. Крышки покупаю я.
— Теть Галь… — Денис дернулся встать, стул заскрежетал.
— Сиди, — я не повышала голоса, и он сел обратно.
— Инструмент в сарае. Денис, лопата у двери, доски за баней, гвозди на полке. Ирина — жидкость для посуды на умывальнике, губка новая в пачке. Виктор Николаевич — магазин на трассе через два километра, там есть уголь, розжиг и свиная шея в вакуумных пачках. Мангал за парником, его нужно почистить от прошлогодней золы.
Марина Богдановна вскочила, стул упал в траву.
— Виктор, ключи. Уезжаем. Это немыслимо.
Собирались молча. Внедорожник хлопал дверями. Денис подошел к калитке последним, глядя куда-то мне в плечо, не в лицо.
— Хороша тетка, — процедил он. — Отец бы такого не понял.
Развернулись, подняв облако пыли, которое медленно легло на мои примятые флоксы.
Прошел почти год. В конце следующего августа я сидела на той же веранде — сарай уже под новым рубероидом, штакетник ровный, свежий. За столом со мной пил чай с чабрецом мой троюродный брат Роман — он объявился в мае, привез в багажнике старый железный ящик с инструментами, без единого слова перебрал косилку и заменил-таки нижнюю петлю на калитке. Она больше не скрипит.
От Дениса я не слышала ничего. Валентина зимой встретила его на строительном рынке в Нежине — рассказала, что они с Ириной теперь снимают на выходные домик на турбазе у озера Тростянец, с бассейном и рестораном при территории. А сама Ирина будто бы жаловалась продавщице в супермаркете на «сумасшедшую родню», к которой страшно ездить на дачу.
В сентябре, когда убирали последний урожай, из Нежина позвонила Ирина — голос сухой, деловой. Сказала, что у Дениса неприятности на работе, обошлось им дорого, и не могла бы я одолжить тысяч пятнадцать гривен до зарплаты.
Я не стала кричать, не стала припоминать плов и флоксы. Просто ответила, что дачу этим летом переоформила на Романа — он тут живет, он ее содержит, документы у нотариуса в Прилуках оформили еще в июле, дарственная готова, копия у меня в папке на комоде. А банковский счет, на котором лежали мои сбережения — те самые, из которых чинили карбюратор, — я закрыла и открыла новый, только на свое имя, с отдельной карточкой, о которой больше никто из родни не знает.
— Дачи больше нет, — сказала я. — И денег нет, Ира. Занимайте у своих родителей.
Трубку она положила первой.
Роман в тот вечер вскопал мотоблоком последнюю грядку под чеснок, и я, глядя на пустой край скамейки, где раньше Денис вытягивал ноги в грязных кроссовках, налила себе чаю — и спина после огорода уже почти не ныла.
