Гирлянды над калиткой гасли одна за другой. В субботу днём, двадцать восьмого мая, в саду у тёщи и тестя пахло мокрой травой и шашлыком с мангала. Зося в розовом платье бегала между кустами смородины, а Миколка, младше на три года, таскал за собой пластикового динозавра по бетонной дорожке. Марина сидела на складном стульчике у стола, чистила апельсин и наблюдала, как дети ищут подарок, спрятанный под туями. Приехали на восьмой день рождения дочки. Без Павла. Он, видите ли, застрял в пробке на объездной под Днепром. Зато его новая женщина, Элла, крутилась по саду, будто этот дом давно принадлежал ей. Марина успела узнать от бывшей свекрови: у Эллы доброе сердце, "только эта Марина завистливая". Доброе сердце пахло духами из «Эпицентра» и носило босоножки на каблуке, которые проваливались в траву. Элла разносила гостям лимонад в пластиковых стаканчиках. Марина чистила апельсин и считала, сколько раз эта женщина подойдёт к её сыну. Третий раз, четвёртый. Подошла к Миколке, присела, поправила ему воротник рубашки. Пальцы с фиолетовым лаком коснулись его шеи. Мальчик этого не заметил. Марина бросила кожуру апельсина в мешок и встала.
— Отойди от него, — сказала она за спиной Эллы.
Та даже не дёрнулась. Выпрямилась, отряхнула руки и подошла к Марине с улыбкой, которая не доходила выше подбородка.
— Я ж ничего плохого не делаю. Дети меня любят. Особенно Миколка. Говорил, что я веселее тебя. Ну, знаешь, дети честные.
В саду кто-то громко засмеялся у мангала. Дядя Степан, сосед тёщи, включил радио, оттуда доносился какой-то старый сборник с песнями девяностых. Никто не обращал внимания на двух женщин, стоявших у качелей. Марина открыла рот, но прежде чем успела ответить, Элла сделала шаг, наклонилась и продолжила уже тише, будто делилась секретом:
— Теперь они всё равно больше хотят быть со мной. А ты тут только свои игрушки охраняешь.
И всё. Никаких оскорблений. Никакого крика. Три фразы, которые попали в одну точку. Внутри Марины открылась та же рана, что утром, когда за кофе она прочитала сообщение от Павла: «детям лучше адаптироваться рядом с Эллой». Теперь у этих слов было лицо. Оно стояло перед ней в саду, в субботу, среди остатков торта.
— Уходи отсюда, — бросила Марина.
— Не пойду. Это не твой дом. — Элла пожала плечами. — А если тронешь меня, все увидят, какая ты нервная.
Дело было не в нервах. Марина давно не чувствовала злости рядом с этой женщиной, только холодную, упорядоченную усталость, которая остаётся после ночей, проведённых над папкой с документами. Она устала переписывать одну и ту же жалобу сначала от руки, потом набело, пока пальцы не затекали. Сейчас дело было не в том, чтобы победить криком, а в том, чтобы показать, что терпение закончилось. Она подошла к сумке, лежавшей на бортике клумбы. Достала из неё чёрную папку, а из папки — два листа, сшитые скобой. На первой странице, сверху, стоял штамп районного суда Днепра, номер дела 2-о/206/24.
— Знаешь, что это? — спросила Марина, не повышая голоса.
Элла прищурилась.
— Какие-то твои бумажки. Меня не интересует.
Марина развернула первый лист, держа его за край — ветер тянул от гаража.
— Постановление от четырнадцатого апреля. Общение с детьми в твоём присутствии ограничено до одного свидания в месяц, только в присутствии социального работника службы по делам детей. На прошлой неделе ты писала Миколке в мессенджере. У меня двадцать восемь таких сообщений. Все в деле. Все начинаются одинаково: «Если хочешь, можешь называть меня мамой». Этого хватило, чтобы вчера я подала новое заявление — об ужесточении: о полном запрете твоего общения с детьми без моего письменного согласия.
В саду что-то хлопнуло. Это Павел вошёл через калитку, в руке держал цветы в целлофане. Остановился, увидев свою женщину лицом к лицу с бывшей женой. Он не подошёл ближе. Просто стоял у калитки, и цветы в его руке постепенно опускались к земле, будто он забыл, зачем их держит. Никто из гостей не подошёл. Только дядя Степан прибавил громкость радио.
Элла протянула руку за листом.
— Покажи. Это незаконно.
Марина отвела документ.
— Постановление от апреля — законно, и ты его нарушила. А заявление об ужесточении суд пока только зарегистрировал, оно рассмотрено не будет, пока ты продолжаешь действовать, как сейчас. Вот тебе копия заявления. Второй лист — мой, останется при мне.
И передала Элле один скреплённый лист. Второй сунула обратно в папку. Наверху листа, который отдала, кто-то из канцелярии суда поставил фиолетовую печать. Элла взяла бумагу, пробежала глазами первый абзац.
— Ты не можешь так со мной. У Павла равные права.
— У Павла свои права. У тебя никаких, пока суд не решил иначе. — Марина подняла сумку, подошла к качелям. — А до тех пор действует то постановление, которое уже есть. Отойди от меня. Или я позвоню специалисту службы по делам детей, чтобы он прервал твой визит досрочно.
— У тебя даже нет его номера в телефоне! — взорвалась Элла.
Марина достала из сумки мобильный, набрала номер, нажала зелёную трубку. Гудок, второй — короткие частые сигналы, занято. Она отвела телефон от уха, досчитала до пяти и позвонила снова. На этот раз дозвонилась после третьего гудка.
— Это Марина Коваль. Дело номер двести шесть, инспектор службы по делам детей Савчук. Я на дне рождения дочери, по адресу из материалов дела. Гражданка Элла Ткаченко нарушает постановление от четырнадцатого апреля.
На том конце что-то зашуршало, инспектор явно отвлеклась — слышался чей-то голос рядом, потом короткое «секунду».
— Так, слушаю вас заново, — сказала она. — Нарушение зафиксировано со слов? Хорошо, подтвердите письменно, у меня сегодня приём до шести. Заявление об ужесточении мне передали, рассмотрение назначим, как рассмотрим текущие нарушения.
Марина отключилась, убрала телефон в сумку. Элла стояла с этой своей бумагой, и лист между её пальцами начал дрожать.
— Иду к Павлу! — бросила она и пошла в сторону калитки.
Павел стоял там же, с цветами, уже почти лежащими на сгибе руки. Когда Элла подошла и что-то зашептала ему, дёргая его за рукав, он покачал головой и отступил на шаг — не к ней, в сторону скамейки у забора. Сел там один, с цветами на коленях, и больше не произнёс ни слова за весь вечер. Марина поймала этот момент через весь двор: он не смотрел ни на неё, ни на Эллу, уставился в землю. Своё сообщение про «детям лучше адаптироваться рядом с Эллой» он так и не вспомнил вслух — но и защищать его при всех не стал. Этого Марине было достаточно, чтобы понять: на сегодня эта линия закрыта, а остальное решит суд.
Марина достала подарок из-за куста, взяла Зосю за руку и подошла к Миколке.
— Едем домой, — сказала она детям. — Тётя Элла получила свой документ. И больше не будет писать Миколке.
Зося не спрашивала, просто взяла брата за руку. Миколка перекинул динозавра через плечо и обернулся — не на Эллу. На маму.
Марина открыла калитку. Элла стояла рядом со скамейкой, где сидел Павел, и что-то быстро говорила, сжимая бумагу. Той улыбки на ней уже не было видно. Она как будто застряла в целлофане, в котором лежали так и не подаренные цветы.
В воскресенье Марина нашла в почте подтверждение из суда: заявление по делу 2-о/206/24 об ужесточении режима общения принято к рассмотрению, предварительное заседание назначено на девятое июня. До этой даты действует прежнее постановление от четырнадцатого апреля: одно свидание в месяц, в присутствии специалиста службы по делам детей, кабинет №3, в тринадцать часов, под угрозой штрафа три тысячи гривен за каждое нарушение.
А на следующий день после дня рождения Марина повела детей на Днепр, на набережную у Монастырского острова. Миколка бросил камешек и сказал, что здорово, что тётя больше не будет ему писать, потому что он убирает мессенджер в папку. Зося съела пломбир и посадила пятно на розовое платье.
Вечером Марина сняла с холодильника старый листок с нарисованным динозавром. Миколка дорисовал ему синим карандашом рога. Никто не спросил про Павла. Никто не спросил про Эллу.
