— Мама, ты серьёзно выгоняешь нас на улицу? — у Дениса покраснели уши, он стоял у кухонного стола и не смотрел на меня. Оксана рыдала так, что соседка с четвёртого этажа наверняка всё слышала через стену.
Я держала в руках чашку с остывшим чаем и смотрела на них двоих. В моей собственной гостиной, на диване, который мы с мужем купили на страховые деньги после его смерти, сидела Оксана с лицом обиженного ребёнка. А я чувствовала себя чужой. Как квартирантка, которая мешает настоящим хозяевам.
— Я не выгоняю вас на улицу, — сказала я тихо. — Даю три месяца. Как мы договаривались.
— Договаривались? — Оксана вытерла щёку. — Теперь ты нам условия ставишь? После всего, что мы для тебя делаем?
До сих пор не знаю, что именно они для меня делали. Может, то, что Денис иногда выносил мусор. Или то, что Оксана раз в неделю покупала хлеб — но на мои деньги, потому что «всё равно же из общего холодильника едим».
Год назад, когда я предложила им переехать ко мне, это казалось мне естественным. Денис и Оксана снимали однушку на Троещине, платили прилично, откладывали мало. Говорили, что мечтают о своей квартире, но без первого взноса ни один банк даже разговаривать не станет.
— Мам, ну максимум год, полтора, — убеждал тогда Денис. — Будем тебе помогать по хозяйству. Накопим — и съедем.
Мне было за шестьдесят, вдовела я уже семь лет. Трёхкомнатная квартира на Печерске — слишком большая для одной, слишком тихая по вечерам. Я подумала: станет веселее. Вернётся немного той жизни, где пахнет борщом, где слышны разговоры и чей-то смех.
Первые недели были даже приятными. Оксана принесла цветы, Денис починил кран на кухне. По воскресеньям варили вместе холодец. Но очень скоро начались мелочи.
— Тётя Вера, вы эту колбасу больше не покупайте, ладно? Там одна химия, — говорила Оксана, заглядывая в мой холодильник.
Потом она перестала говорить «тётя Вера». Стала говорить просто: «Вера, не ставь это сюда», «Вера, не заходи утром на кухню, у меня созвон по работе», «Вера, телевизор слишком громко».
Сначала я уступала. У молодых свои привычки, убеждала я себя. Перенесла свои вещи с полки в ванной в маленькую корзинку. Начала ходить за продуктами рано утром, чтобы не мешать Оксане во время её рабочих звонков. По вечерам сидела у себя в комнате — в гостиной они смотрели сериалы, а я, оказывается, «бормотала под нос» во время новостей.
Больнее всего было то, что Денис молчал. Мой сын, которого я одна поднимала после того, как его отец умер от инфаркта прямо на работе. Когда я пыталась с ним поговорить, он только вздыхал.
— Мам, не накручивай себя. Оксана устаёт. Тебе надо немного отпустить.
Через девять месяцев они перестали скидываться на счета. У Дениса срезали премию, у Оксаны на фирме, по её словам, «не лучшие времена». Я понимала. Правда понимала — сама когда-то считала каждую гривну. Но при этом видела новые кроссовки Оксаны, пакеты из косметического магазина, выходные в Буковеле и ужины, заказанные через приложение.
Когда я спросила, сколько они уже отложили на квартиру, Денис посмотрел на меня так, будто я его оскорбила.
— Я не отчитываюсь. Я волнуюсь, потому что год уже прошёл.
— И что теперь? Будешь нас по каждой гривне проверять?
Настоящий перелом случился в середине октября. Я вернулась от кардиолога раньше обычного. Дверь в мою спальню была закрыта — хотя я её никогда не закрывала. Внутри Оксана перекладывала мои вещи в коробки.
— Нам нужна комната побольше. Денис плохо спит на раскладном диване.
— Но вы же почти всё время сидите в гостиной… то есть, в своей комнате. Эта светлая, удобнее работать.
Я стояла в дверях и вдруг поняла: больше не могу. Не кричала. Может, именно поэтому мои слова прозвучали так весомо.
— До конца декабря найдите себе жильё.
Денис пришёл вечером. Не спросил, что случилось. Сразу встал на сторону жены.
— Ты драматизируешь. Оксана просто хотела лучше организовать пространство.
— Именно поэтому надо уважать друг друга.
С того разговора он почти не звонит. Оксана рассказала моей сестре Людмиле, что я холодная и бросила их без помощи. Людмила позвонила и осторожно спросила, не могу ли я «ещё чуть-чуть потерпеть ради мира в семье».
Только почему мир в семье всегда означает, что исчезнуть должна именно я?
Иногда просыпаюсь ночью и вспоминаю Дениса маленьким мальчиком, который приходил ко мне в кровать после страшного сна. Тогда накатывает ужасное чувство вины. А потом я вспоминаю, как стояла в дверях собственной спальни, пока невестка складывала мои вещи в коробки.
Декабрь наступил быстро. Денис и Оксана так и не нашли квартиру — говорили, что «цены сейчас дикие», что «надо ещё немного времени». Тридцатого декабря я сидела за кухонным столом с папкой документов, которую собирала две недели: выписка из реестра недвижимости, где квартира на Печерской оформлена только на моё имя, копия моего завещания — старого, ещё с тех пор, когда я хотела оставить всё Денису, и новый договор дарения, который нотариус подготовил на прошлой неделе.
— Садитесь, — сказала я, когда они вошли. — Поговорим последний раз.
Оксана скрестила руки, готовясь к очередному обвинению. Денис сел напротив, глядя в стол.
— С первого января квартира переходит дочери моей сестры, Людмилы. Марине. Она со мной связалась ещё летом, предлагала переехать и ухаживать за мной — я тогда отказалась, думала, у меня есть сын. Теперь документы готовы, нотариус всё оформил в четверг.
— Что?! — Оксана вскочила. — Ты отдаёшь квартиру чужому человеку?!
— Марина — не чужая. Она звонит мне каждый день уже полгода. А вы в моей квартире прожили год и забыли, что она моя.
Денис поднял голову, впервые за долгое время посмотрел мне в глаза.
— Мама, это же… ты серьёзно? Из-за какой-то комнаты?
— Не из-за комнаты, Денис. Из-за года, в который меня в собственном доме называли по имени без отчества, выгоняли из кухни по утрам и паковали мои вещи в коробки без спроса. Триста двадцать тысяч гривен я потратила на вас за этот год — на продукты, на коммуналку, на тот холодильник, который вы себе выбирали. Я не жалею об этой сумме. Но третий месяц, который я вам дала, истёк ещё в декабре. У вас было время.
— Ты не можешь так с нами, — прошептала Оксана.
— Могу. Это моя квартира, мой нотариус и моя подпись.
Денис молчал долго. Потом тихо спросил:
— А нам куда?
— У вас было три месяца, чтобы это выяснить. Марина переезжает пятого января, у неё уже вывоз мебели заказан.
Они ушли в начале января — без скандала, тихо, с коробками, в которых, кажется, были и некоторые вещи, не принадлежавшие им. Я не стала проверять. Пятого января в дверь позвонила Марина — с чайником в одной руке и пакетом мандаринов в другой.
— Тёть Вера, я борщ сварила, будете?
Я впустила её и впервые за год закрыла дверь своей спальни так, как закрывают её у себя дома — просто чтобы было тихо, а не чтобы спрятаться.
