Тридцать восемь лет, восемь из них — замужем за Артёмом, и ровно одна мечта: Затока, вторая линия от моря, номер с балконом, оплаченный ещё в феврале, когда гривны на карте были ещё «летними». Наталка вычёркивала дни в календаре на холодильнике, как школьница перед каникулами. Билеты на автобус лежали в верхнем ящике комода, рядом с загранпаспортом, который в этой поездке был вообще не нужен — просто привычка держать документы вместе.
— Тём, у нас через десять дней автобус, ты помнишь?
Артём сидел на табуретке в коридоре, зашнуровывал кроссовки, и не поднял головы.
— Наташ, там на объекте сдача горит. Прораб уже два раза звонил. Никак не получится.
Она даже не удивилась — удивление в их браке кончилось года три назад. Осталась только тупая, привычная тяжесть в груди, как будто проглотила холодную ложку. Деньги за бронь, конечно, не вернут. Но вслух она сказала другое:
— Ладно. Тогда хоть высплюсь. Дома посижу, книжку дочитаю.
И правда — замаячила перспектива тишины, редкая гостья в их доме. Кот на подоконнике, чай без спешки, сериал, который она откладывала полгода. На балконе их квартиры на Позняках, с видом на Днепр вдалеке между двумя новостройками, можно было сидеть хоть до темноты.
Но у судьбы, видимо, было своё расписание.
— Слушай, — Артём вернулся с работы неожиданно довольный, — мама санаторий в Трускавце отменила. Говорит, зачем ехать, если у нас квартира свободна и ты дома. Заодно со мной пообщается, соскучилась.
Валентина Остаповна. Женщина, которая на восьмом десятке умудрялась держать в напряжении весь подъезд — от консьержки до соседа с четвёртого этажа, который однажды неправильно припарковал машину и до сих пор здоровался с ней через два дома.
— На месяц? — переспросила Наталка так, что голос предательски дрогнул.
— Ну да, отлично же! — Артём улыбался, как будто выиграл в лотерею. А Наталка уже видела свой отпуск наперёд: кухня, борщ по расписанию, командный тон и полное отсутствие права голоса в собственной трёхкомнатной квартире, за которую они ещё пять лет платить ипотеку.
— Отлично, — сказала она и пошла мыть посуду, которая была уже вымыта.
Через три дня Валентина Остаповна вошла в квартиру с двумя чемоданами и раскладным зонтом-тростью, которым она не пользовалась даже в дождь — просто носила, как скипетр.
— Наташа, а почему у вас гречка не в банке, а в пакете? — это было первое, что она сказала, ещё не сняв туфли.
— Мам, проходи, я тебе комнату Данилки приготовила, он всё равно у бабушки до сентября, — суетился Артём.
Наталка забрала у свекрови чемодан и понесла на балкон ставить чайник. На кухне пахло вчерашним борщом и стиральным порошком с балкона, где сохло бельё — обычный запах их дома, который вдруг показался чужим.
— Борщ варить умеешь нормально? — Валентина Остаповна опустилась в кресло у окна, как в приёмном покое, ожидая, когда её позовут. — Только не переперчи, у меня давление.
Наталка вышла на кухню и переставила банки со специями с полки на полку — просто чтобы занять руки.
К вечеру первого дня стало ясно, что отпуск отменяется официально, без права обжалования. Свекровь перебрала все банки со специями — «у вас петрушка с базиликом перепутаны местами, разве так можно» — и заявила, что кастрюли «мелковаты для нормальной семьи».
— Мам, не переживай, Наташа разберётся, — Артём листал ленту в телефоне, развалившись на диване.
Разберётся. Конечно, разберётся. Как всегда.
К концу недели день Наталки выглядел как смена на заводе: подъём в семь, каша без сахара и соли для свекрови («у меня же диабет на грани»), уборка, обед из трёх блюд, мытьё посуды, ужин, снова мытьё посуды. Единственным местом, где можно было выдохнуть, оставался балкон — три квадратных метра с шезлонгом и геранью в треснувшем горшке, которую Наталка так и не собралась пересадить.
— Наташа! — голос свекрови прорезал квартиру, как сирена скорой на Позняках в четыре утра. — Ты где там пропала, чай мне нужен!
— Иду, — отозвалась она автоматически. Но ноги отказывались двигаться. В голове крутилась одна мысль, дерзкая до головокружения: а что, если не пойти?
Она всё-таки пошла заваривать чай.
Перелом случился на десятый день, в гостиной, при включённом телевизоре с очередным ток-шоу.
— Наташа, ты какая-то нелюдимая стала, — Валентина Остаповна произнесла это с интонацией судьи, зачитывающего приговор. — Всё на балкон бегаешь. Не умеешь с роднёй общаться.
— Я думала, приеду в гости отдохнуть, — продолжала свекровь, — а тут прислугой на кухне работаю.
Наталка застыла с тряпкой в руке, сжимая её так, что костяшки побелели. Мир перевернулся: это она, оказывается, эксплуатирует пожилую женщину, которая уже вторую неделю подряд командует в чужой квартире, как в собственном кабинете.
— Простите, — голос вышел удивительно ровным. — Но готовлю и убираю здесь я. Каждый день. Уже две недели.
— Наташ! — возмутился Артём, оторвавшись наконец от телефона. — Что ты такое говоришь, мама же в гостях!
— Да, — сказала она. — Мама — в гостях. А я тогда кто в этом доме?
Вечером, когда Валентина Остаповна засела перед телевизором с очередной мелодрамой, Наталка подошла к мужу.
— Тём, разговор есть.
— Подожди, реклама закончится…
— Сейчас, — сказала она таким тоном, каким за восемь лет брака не говорила ни разу.
— Слушай меня внимательно. Если твоя мама отдыхает у нас — значит, я поеду отдыхать к своей.
— Ты в своём уме? — Артём даже привстал с дивана. — А хозяйство? А мама тут одна?
— А я? — спросила Наталка и пошла в спальню собирать сумку.
Утром она стояла в прихожей в кроссовках и с рюкзаком за спиной. Валентина Остаповна уставилась на неё так, будто невестка объявила о переезде в Канаду.
— Ты куда это собралась?
— К маме, в Борисполь. Отдыхать, — Наталка застёгивала куртку деловито, без театральности.
— А кто готовить будет?! — свекровь схватилась за сердце привычным жестом.
— Артём умеет яичницу жарить. Вы же сами говорите — готовить и убирать все умеют.
Артём выскочил из ванной с недобритой щекой:
— Наташ, ты не можешь просто уехать!
— Могу, — она улыбнулась. — Смотри, как легко.
И вызвала такси прямо в подъезде, чтобы не затягивать сцену.
Первые три дня в квартире на Позняках царил хаос уровня общаги на сессии. Артём, оказалось, умел готовить ровно два блюда: пельмени из пачки и яичницу, причём вторую регулярно пережаривал до состояния подошвы.
— Сынок, я думала, ты хоть что-то умеешь по дому, — жаловалась Валентина Остаповна, ковыряя вилкой салат из ближайшего супермаркета.
— Мам, я на работе с восьми до восьми! — оборонялся Артём, отмывая пригоревшую сковородку.
К четвёртому дню холодильник опустел, а в квартире появился устойчивый запах картонных коробок от пиццы. Валентина Остаповна жаловалась в трубку подруге:
— Я санаторий в Трускавце отменила не для того, чтобы пиццу из коробки есть! Тут даже нормального чая не заваривают!
На пятый день она не выдержала и позвонила невестке сама:
— Наташенька, доченька, как ты там?
— Прекрасно, — Наталка лежала в гамаке между двумя яблонями в мамином дворе в Борисполе, дочитывала детектив, купленный ещё зимой. — Мама варенье варит, из вишни в этом году, хорошая была ягода.
— Ах, варенье… — Валентина Остаповна с тоской вспомнила невесткин борщ. — А Артёмчик так устаёт… Может, вернёшься ненадолго?
— Нет, — спокойно ответила Наталка. — Я же тоже в отпуске. Как и вы.
— Но я думала…
— Вы же сами приехали отдыхать. Вот и отдыхайте. А я отдыхаю здесь.
Гудки в трубке прозвучали для свекрови как похоронный марш по её планам на этот месяц.
К концу недели Валентина Остаповна собрала чемоданы:
— Артём, я домой поеду, в Трускавец звонить поздно, но дома хоть готовить смогу сама, раз тут никто не умеет.
Артём проводил маму до такси и долго стоял у подъезда, глядя на соседский двор, где старик выгуливал таксу — единственное живое существо в округе, которое явно чувствовало себя лучше него в этот момент.
Вечером он позвонил жене:
— Наташ, мама уехала.
— Знаю, она мне звонила. Сказала, что отдых не задался.
— А ты когда вернёшься?
— Когда отпуск кончится. Ещё неделя.
Артём обвёл взглядом квартиру: гора грязной посуды в раковине, крошки на столе, носки на подлокотнике дивана. Впервые за восемь лет он увидел, как выглядит дом без жены — и ему стало не по себе.
— Наташ… а ты точно вернёшься?
Пауза в трубке. Потом тихо:
— А ты хочешь, чтобы вернулась?
— Конечно хочу!
— Тогда подумай — зачем.
И она положила трубку, оставив его один на один с грязной сковородкой и вопросом, на который у него не было готового ответа.
Через неделю Наталка вернулась. Загорелая, с новой стрижкой, которую сделала спонтанно в парикмахерской у мамы во дворе, — и с папкой документов под мышкой, которую тут же положила на тумбочку в коридоре.
— Это что? — спросил Артём, разглядывая логотип нотариальной конторы на обложке.
— Заявление на раздельный счёт. Мама подсказала юриста, у неё соседка адвокат. Я хочу, чтобы моя зарплата — двадцать шесть тысяч гривен в месяц — шла на отдельную карту. А общие расходы будем делить пополам, как взрослые люди.
Артём разглядывал её — загорелую, спокойную, без тени вины за то, что уехала и оставила его с матерью и грязными тарелками.
— Наташ, — сказал он, — а это обязательно? Мы же и так справлялись.
— Справлялась я, — ответила она, вешая куртку на крючок. — Восемь лет справлялась одна. Теперь буду справляться за себя, а ты — за себя. И общее — пополам, с чеками, без сюрпризов.
Она прошла на кухню, включила чайник — свой, любимый, с отколотым носиком, который она так и не выбросила, хотя Валентина Остаповна давно советовала купить новый электрический.
Когда через месяц Валентина Остаповна снова позвонила с идеей «погостить недельку», Артём — впервые за восемь лет брака — ответил сам, без оглядки на жену через комнату:
— Мам, давай в другой раз. У Наташи сейчас важные дела, ей отдых нужен, не гости.
— Какие ещё дела? — возмутилась свекровь.
— Те, которые она сама решает, — ответил Артём и повесил трубку.
Наталка, слышавшая разговор из кухни, поставила чайник на плиту и улыбнулась — не из вежливости, а потому что действительно почувствовала: теперь у неё в доме есть право голоса, зафиксированное не только словами, но и отдельной картой в телефоне, на которую в этот момент как раз пришла зарплата.
