Меня зовут Марк. Мне сорок один, я фотограф, снимаю свадьбы и коммерческую рекламу в Виннице — то, что называется «на хлеб», а не то, о чём мечтал в двадцать. С Ириной я познакомился на съёмке для местного кабельного канала: она вела вечерний эфир на областном телевидении, и вся Винница узнавала её в очереди за квасом на Соборной. Я — нет, я вообще не смотрел телевизор, у меня его не было до тридцати пяти лет, честно.
Она была не то чтобы звезда всесоюзного масштаба, но в городе — да, лицо известное. Заходишь с ней в кафе на Хмельницкого — официантка роняет поднос. Я привык быть тенью рядом с ней, и мне это, в общем, нравилось. Меньше внимания — больше работы.
В 2015 году мы сошлись. Никакой свадьбы напоказ, никаких статей в местной прессе. Просто в один момент оказалось, что мы живём вместе, в её доме на окраине, ближе к Пирогово, где тихо, где сад, где куры соседа по утрам орут громче любого будильника.
А потом мне поставили диагноз.
Боковой амиотрофический склероз. Слово длинное, врач произнёс его быстро, как будто хотел, чтобы я не успел испугаться. Не успел — не вышло. Испугался сразу, ещё в кабинете, глядя на его руки, которые он держал сцепленными на столе, будто извинялся.
С этого дня мышцы начинают отказывать одна за другой. Сначала пальцы. Потом голос. Потом глотание. Потом дыхание. Лекарства от этого нет — есть только замедлители, и то не всем помогают.
Ирина сидела рядом в приёмном покое областной больницы, и я помню, как она молчала — ровно столько, сколько нужно, чтобы не спугнуть врача вопросом раньше времени. А потом спросила прямо: сколько.
Он не ответил цифрой. Сказал: «По-разному».
Я решил сразу — не выносить это на люди. Не потому что стыдно. Просто не хотел, чтобы моя болезнь стала темой ток-шоу, где обсуждают, «как держится звезда». Я не звезда. Я просто человек, который хотел прожить оставшееся время как человек, а не как повод для жалости незнакомцев.
Ирина согласилась не сразу. Она спорила — говорила, что люди должны знать правду, что скрывать нечестно. Я сказал одно: «Это моя болезнь. Дай мне решить, как её проживать». Она замолчала на кухне, крутила в руках чашку с недопитым чаем, потом кивнула.
Три года она отказывалась от съёмок. Продюсеры звонили, предлагали роли в сериалах, вели переговоры о ведущей программе на общенациональном канале — она отвечала одно и то же: «Не сейчас, семейные обстоятельства». Журналисты писали, что она устала от славы, что ушла из профессии добровольно, что нашла себя в благотворительности. Никто не знал, что на самом деле она каждый вечер помогает мне встать с кровати, потому что ноги уже не держат так, как раньше.
Я видел, чего ей это стоило. Она не жаловалась при мне — берегла. Но по ночам, когда думала, что я сплю, я слышал, как она выходит на веранду и звонит сестре в Ровно, и голос у неё был совсем не тот, что на экране.
Деньги на сиделку и на аппарат для дыхания она нашла сама — продала квартиру в центре, ту, что купила ещё до меня, за что-то около трёх миллионов гривен. Никому не сказала, куда делись деньги. Люди решили, что она просто стала скромнее в тратах.
К лету 2023-го я уже почти не мог говорить. Общались через планшет — я набирал буквы одним пальцем, медленно, а она читала вслух, чтобы я слышал свой собственный голос хотя бы так.
В начале августа мне стало хуже. Я перестал дышать самостоятельно ночью пятого числа. Ирина была рядом, держала мою руку — не потому что кто-то это увидел бы, а потому что больше некому было держать.
Мне было пятьдесят семь.
После похорон — тихих, в узком кругу, без камер, — сестра Ирины, Галина, рассказала журналистам то немногое, что можно было рассказать: что три года болезнь скрывали сознательно, по моей воле, и что Ирина ни разу не дала слабину.
Тогда всё и всплыло. Люди, писавшие, что она «сбежала из профессии», теперь читали интервью Галины и молчали — не находили, что сказать. А те продюсеры, что звонили годами и получали вежливый отказ, теперь узнали, почему.
Через несколько месяцев после похорон Ирина взяла папку с документами из банка — там были распечатки её счёта, куда все эти годы уходили деньги на лекарства и сиделку, — и закрыла тот единственный счёт, что был открыт специально «на лечение Марка». Обнулила. Отнесла оставшуюся сумму, чуть больше четырёхсот тысяч гривен, в фонд помощи людям с БАС при одной из киевских клиник — без имени, без интервью, просто перевод с пометкой «на аппараты ИВЛ».
В день, когда мне исполнилось бы пятьдесят восемь, она поехала на Южный Буг, туда, где мы когда-то ловили рыбу вдвоём в первое лето, и развеяла над водой то, что от меня осталось. Обещала мне это ещё в больнице, когда я мог только моргать в ответ на вопросы.
Люди потом говорили — Ирина исчезла из эфира на три года, потеряла себя. Неправда. Она была ровно там, где считала нужным быть.
Спустя год после моей смерти Галина, разбирая коробки со старыми вещами перед переездом Ирины в квартиру поменьше, нашла среди бумаг мой дневник — обычную тетрадь в клетку, куда я, пока ещё мог держать ручку, записывал не жалобы, а то, как Ирина в тот день накормила меня с ложки и рассмеялась, когда я испачкал ей рукав. Она прочитала три страницы и закрыла тетрадь — сказала, что дочитает потом, не сейчас. Тетрадь до сих пор лежит у неё на полке, нетронутая.
