Розы на крыше отеля «Високий замок»
Львов, крыша отеля «Високий замок», конец сентября, семь вечера. Небо ещё держит оранжевый свет, а внизу уже загораются фонари на площади Рынок. На террасе — четыре столика, гирлянда лампочек, пианист доигрывает что-то медленное. Марта Савчук стоит у перил в красном платье с глубоким вырезом — том самом, что надела три года назад на их помолвку, только тогда оно было белым.
Перед ней, в инвалидном кресле, — Богдан Коваленко. На коленях у него букет белых роз, завёрнутый в крафтовую бумагу, перевязанный бечёвкой. Он держит его обеими руками, как держат то, что боятся выпустить.
— Марта, я два месяца добивался этой встречи, — говорит он тихо. — Просто послушай.
Она не слушает. Берёт букет из его рук и бросает на бетон. Розы разлетаются веером, крафт разворачивается. Марта делает шаг вперёд — красная шпилька впивается прямо в середину бутона, стебель хрустит, как сухая ветка.
— Между нами всё кончено, Богдан. Я подписываю документы в понедельник.
Он поднимает на неё глаза — тяжёлые от недосыпа, с красными прожилками, будто у человека, который две недели не спал. На нём мятая серая куртка, из тех, что носят на стройке. Два месяца назад, после аварии на объекте в Броварах, он действительно не вставал — компрессионный перелом, три операции, реабилитация в Трускавце. Марта приезжала первые три недели. Потом перестала.
— Какие документы? — спрашивает он.
— Развод. И передачу доли в «Карпатбуде» на моё имя. Твой адвокат уже всё оформил, осталась твоя подпись.
— Моей подписи там не будет.
Она хмыкает, оглядывается на гостей за соседними столиками — её новый партнёр, Юрий Лозовой, владелец сети автосалонов, сидит в углу террасы с бокалом коньяка. Он стряхивает пепел сигареты мимо пепельницы, прямо на скатерть, и не замечает этого — так увлечённо наблюдает за сценой. Это он всё организовал: свозил её сюда, чтобы она «закрыла вопрос» публично, при свидетелях — часть его людей из бизнеса сидит за соседними столами.
— Ты даже встать не можешь, Богдан, — говорит она. — О чём нам разговаривать?
И тогда он встаёт.
Движение плавное, без усилия, без той дрожи, которая должна быть у человека после трёх операций. Кресло откатывается на полметра назад. Он поднимается во весь рост — метр девяносто, — и сбрасывает серую куртку одним движением плеч. Под ней — чёрный смокинг, сшитый по фигуре, застёгнутый на все пуговицы, будто он готовился к этому вечеру неделю.
За соседними столиками гости замирают. Юрий Лозовой роняет сигарету на скатерть и не сразу её тушит.
Богдан наклоняется и раздвигает смятые, раздавленные лепестки среди обломков стеблей. Там, в самой середине букета, лежит кольцо — крупный бриллиант в платиновой оправе, тот, что она когда-то выбирала сама в салоне на улице Сичовых Стрельцов и который, как она думала, потерялся при переезде.
— Что ты на самом деле думала, Марта? — спрашивает он. — Что я два месяца лежал в Трускавце и жалел себя? Я ждал, пока закончится проверка в «Карпатбуде». Та самая, которую вы с Лозовым организовали, чтобы вывести компанию из-под меня через суд, пока доверенность на мою долю ещё действовала и я не мог встать и подписать возражение.
Марта нашаривает в клатче телефон — он уже дважды завибрировал о её пальцы, но она пока не решается взглянуть на экран.
— Доверенность у тебя была на пятьдесят один процент моей доли — ту, что я записал на себя после смерти отца, — продолжает он. — Остальные сорок девять я ещё четыре года назад, до нашей свадьбы, отдал матери, Оксане Петровне, — чтобы было с кем советоваться, если со мной что-то случится. Ты рассчитывала успеть, пока доверенность не истекла. Она истекла три дня назад. Вы опоздали на три дня, Марта.
Она открывает рот, закрывает. Поворачивается к Лозовому — он уже встал, листает что-то в телефоне, и уверенность на его лице сменяется чем-то похожим на панику — челюсть каменеет, пальцы на экране дрожат и не попадают по буквам.
— Юрий, что там у тебя? — спрашивает Богдан, не глядя в его сторону.
— Письмо от нотариуса, — выдавливает тот. — Про расторжение договора на автосалон на Стрыйской. Там написано… написано, что помещение принадлежит ООО, учредитель которого — мать Коваленко.
— Правильно написано, — говорит Богдан. — Вы оба торопились забрать то, что я строил двенадцать лет, пока я лежал с переломом позвоночника. Только спешка — плохой советчик. Вы даже не проверили сроки доверенности, на которую делали ставку.
Марта опускается на стул, колени у неё подрагивают. Она смотрит на раздавленные розы у своих ног, потом на кольцо в руках Богдана.
— Я не возьму развод, — произносит она, и это уже не звучит как претензия, скорее как попытка нащупать хоть что-то, за что можно удержаться.
— А я не предлагаю, — отвечает он, закрывает коробочку с кольцом одним щелчком и опускает её в карман смокинга. — Возьми развод, Марта. Мы подпишем всё, как ты хотела, в понедельник. Только без «Карпатбуда», без квартиры на Пекарской и без доли в салоне Лозового. У тебя останется ровно то, что принадлежит тебе лично, — счёт на триста двадцать тысяч гривен, открытый на твоё имя, и машина, купленная на твои деньги. Это немало для человека, который два месяца не навещал меня в больнице.
Он разворачивается, идёт к лифту — ровно, уверенно, без намёка на хромоту, которая была у него на выходе из больницы. У дверей лифта оборачивается.
— Кресло я одолжил в прокате медтехники на Клепаровской, двести гривен в сутки. Можешь вернуть сама — расписка на твоё имя, я специально попросил.
Двери лифта закрываются. На террасе остаются только разбросанные белые розы, вмятины от каблуков на лепестках и Марта, которая три года не знала, куда позвонить, чтобы это исправить, — а сейчас понимает, что звонить уже некому.
