Ночью из-за дождя не было видно ни дороги, ни обочин — только струи в жёлтом свете фар. Олеся возвращалась с вызова в село Угорники под Ивано-Франковском: у фермершиного коня разошёлся шов после неудачной кастрации. Три часа возни в грязном стойле, и вот она едет по старой литвиновской дороге, пальцы занемели на руле.
Пёс лежал поперёк полосы, как мешок с картошкой. Олеся ударила по тормозам, машину занесло на мокром асфальте. Когда фары выхватили тёмное тело, она подумала — кабан. Потом увидела, как поднялась голова.
Чёрный ротвейлер. Здоровый, килограммов шестьдесят. На боку — рваная рана, будто полоснули ножом. Глаза разные: один карий, второй серый, почти белый.
Она вышла под ливень, присела рядом, дала обнюхать ладонь. Пёс зарычал — но без силы, просто предупреждение. Олеся говорила с ним так, как её отец когда-то с самыми злыми собаками: спокойным гортанным голосом, ни одного резкого слова.
— Ну и кто тебя так? — спросила она, разглядывая рану.
Пёс перестал рычать и опустил голову на асфальт.
До клиники Олеся доехала минут за двадцать, всё время придерживая пса одной рукой на заднем сиденье. Её старенький «Ланос» пах мокрой шерстью и кровью. Она занесла ротвейлера в операционную, уложила на стол из нержавейки. Пёс не сопротивлялся.
Рана оказалась глубже, чем она думала. Тот, кто резал, бил дважды: первый вспорол шкуру, второй достал до мышцы. Олеся работала до двух часов ночи: чистила, резала отмершие ткани, шила. Руки устали так, что игла дрожала. Пёс смотрел на неё своим серым глазом, не отводя.
Когда она закончила и смыла кровь с шерсти, то наткнулась на ошейник. Толстая кожа, дорогая, с серебряной пластиной. На лицевой стороне выбито: «Власність В. Чорнобая». На обороте — «Повернути без питань».
Олеся потёрла большим пальцем гравировку. «Без питань». Значит, если увидишь — верни, не спрашивай, чей пёс, откуда рана, кто бил ножом.
Она положила ошейник на край стола, подстелила псу одеяло и села в кресло. На подоконнике стояла трёхлитровая банка с осенними астрами, лепестки облетели ещё вечером. Олеся хотела только на минуту закрыть глаза.
Проснулась она от низкого рычания. Пёс стоял на передних лапах, шерсть на загривке дыбом, и смотрел на входную дверь.
Стук был негромкий, но такой, что весь стеклянный фасад задрожал.
Олеся встала. В окне, между сдвинутой занавеской, она увидела улицу. У клиники на Коновальца стояли машины. Не одна, не две — целый ряд чёрных седанов вдоль бордюра, с выключенными фарами. У каждой — по двое мужчин в одинаковых тёмных куртках. Утренний туман стелился по асфальту, цепляясь за колёса.
Прямо перед дверью стоял мужчина в длинном графитовом пальто. Он поднял руку и постучал ещё раз.
Олеся сунула руку в карман халата, нащупала скальпель. Потом одёрнула себя: не то.
— Открыто, — сказала она, не узнав собственный голос.
Дверь отворилась, звякнул колокольчик. Мужчина вошёл, оставив за спиной двоих охранников. Он был серым от недосыпа, на щеке — свежий порез, заклеенный пластырем. От него пахло дождём и табаком.
Он прошёл через приёмную, даже не взглянув на Олесю. Остановился у стола, где лежал ротвейлер.
— Шрам заживёт? — спросил он.
Пёс приподнял голову. Хвост шевельнулся — один раз, слабо.
— Через месяц будет бегать, — ответила Олеся. — Если никто не будет его снова резать.
Мужчина обернулся. В руках у него был плоский конверт из плотной бумаги.
— Вы знаете, чей это пёс? — спросил он.
— Чей — написано на ошейнике.
— И вы его всё равно выхаживали?
— А что, по-вашему, надо было добить на обочине?
Он хмыкнул. Положил конверт на ресепшн, рядом с лампой.
— Здесь сто тысяч гривен. Лечение, бессонная ночь, новые нервы. И забудьте, как вы его нашли.
Олеся не смотрела на конверт. Смотрела, как он гладит пса по голове. Руки у него были с обломанными ногтями, на запястье — след от старых наручников.
— Заберите, — сказала она. — Деньги.
Он замер.
— Я не нуждаюсь в ваших деньгах, пан Чорнобай. И пса вы сейчас заберёте, потому что он ваш. Но по закону я обязана выставить счёт за лечение.
Она подошла к компьютеру, включила его — экран загорелся синим. Пальцы попадали не по тем клавишам. Счёт-фактура, программа бухгалтерии, цена за операцию, анестезию, антибиотики, ночное дежурство. Итого вышло — она проверила дважды — двенадцать тысяч семьсот сорок гривен.
Олеся распечатала счёт, подала его.
— Подпишите, пожалуйста. И заберите свой конверт.
Мужчина не взял лист сразу. Он смотрел на цифру.
— Двенадцать семьсот, — повторил он. — А ночь ваша? Отсчитайте и за неё.
— Ночь идёт в подарок за то, что вы не посадили меня за то, что не вызвала полицию.
Он взял счёт, вынул ручку из внутреннего кармана и подписал, не глядя. Потом отсчитал из конверта двенадцать тысяч семьсот сорок гривен, положил их на стойку. Остальное сунул обратно.
— Пса я заберу, — сказал он. — Но не потому, что так написано на ошейнике. А потому, что он мой.
— Рада, что вы это понимаете.
Он наклонился к ротвейлеру, что-то шепнул ему. Пёс лизнул его в подбородок. Олеся увидела, как у мужчины задрожала рука. Он выпрямился, взял пса на руки — аккуратно, как ребёнка.
У двери он остановился.
— Счёт вы выставили, пані ветеринар. Но если понадобится ваша помощь — я пошлю человека. Только уже без конверта.
Дверь закрылась. На улице загудели моторы. Олеся стояла у окна, смотрела, как двадцать чёрных машин одна за другой растворяются в тумане.
Потом она пересчитала деньги. Ровно двенадцать тысяч семьсот сорок гривен. Ни копейкой больше.
Она включила чайник, бросила в кружку пакетик мяты и зачем-то перевернула ошейник. На обратной стороне серебряной пластины теперь виднелась свежая царапина — от её ключа, когда она утром крутила его в руках.
Олеся улыбнулась и впервые за ночь сделала глоток горячего чая.
— Ось такі, Бровку, справи, — сказала она в пустую приёмную.
Но пёс уже был в машине, на руках у хозяина, и не слышал её.
