Меня зовут Тарас, мне сорок шесть, я зять — женат на дочери Оксаны Григорьевны уже двенадцать лет. Пишу это, потому что сама она вряд ли расскажет, а мне надо было выговориться хоть кому-то.
Живём мы в Черновцах, на улице Руськой, в двухэтажном доме, который достался жене от бабушки. Тёща — этажом ниже, у неё своя пекарня, маленькая, на углу с аптекой, работает с четырёх утра. Я в этой пекарне бухгалтер — да, так вышло, семейный подряд, будь он неладен.
Три года назад у меня начались проблемы с работой на стороне: закрылась фирма, где я вёл ещё двух клиентов, и деньги, которые я откладывал на кредит за машину, растворились быстрее, чем я успел моргнуть. Кредит был на «шкоду», взятый под доставку хлеба по заказам — идея тёщина, между прочим, она настояла, чтобы развозить выпечку по кафе. И вот я, вместо того чтобы признаться, начал потихоньку брать из кассы пекарни. Не суммами в конверте, а по мелочи: то пятьсот гривен, то тысячу, списывал как «порчу товара», «списание». За полгода набежало почти сто двадцать тысяч.
Она заметила не сразу. У неё в тетради — да-да, у неё до сих пор бумажная тетрадь рядом с компьютерной программой, привычка с девяностых, — цифры не сходились месяц за месяцем, и она списывала это на инфляцию, на новых поставщиков муки, на что угодно, только не на меня. А я смотрел, как она пересчитывает сдачу по третьему разу вечером, кутаясь в свой вязаный жилет — сама вязала, между прочим, зимой, когда заказов было мало, — и молчал. Мне казалось, я выкручусь, отобью на новых заказах.
Не отбил.
В марте она вызвала меня к себе наверх, в свою квартиру, где на подоконнике всегда стоит трёхлитровая банка с закваской для хлеба — она ею гордится, говорит, эта закваска старше моего брака с её дочерью. Разговор был короткий. Она положила передо мной распечатку — не тетрадь, а именно распечатку, кто-то ей помог свести таблицу, кажется, соседка-бухгалтер с третьего этажа. И сказала: «Тарас, я тебя не выгоняю из семьи. Но из пекарни — да. С понедельника ты не бухгалтер».
Я начал оправдываться — про фирму, про кредит, про то, что жена не знает, как тяжело мне дались эти месяцы без второго дохода. Она слушала, не перебивая, только руки у неё дрожали, когда она наливала себе воду из графина. Потом сказала одну фразу, которую я запомню, наверное, до конца жизни: «Я не злюсь, что тебе было тяжело. Я злюсь, что ты решил тяжело сделать мне, а не сказать правду».
Дальше было хуже. Она не стала звонить в полицию — это правда, отдаю ей должное. Но она позвонила своей дочери, при мне, и сказала прямо: либо Тарас возвращает долг с рассрочкой в шесть месяцев по документам, которые составит её знакомый юрист, либо она переоформляет пекарню — свою, единоличную собственность — на племянника, сына её покойного брата, который живёт во Львове и давно просил долю в семейном деле.
Я думал, это блеф. Не блеф.
Через две недели она пригласила меня и жену в ту же квартиру с закваской на подоконнике. На столе лежала папка — синяя, картонная, из тех, что продаются в любом канцелярском на Университетской. В папке — договор дарения половины пекарни племяннику Андрею, уже подписанный, уже заверенный у нотариуса на Кобылянской. И рядом — второй документ: расписка о рассрочке для меня, ещё не подписанная.
Она положила обе бумаги передо мной и сказала: «Выбирай, Тарас. Или ты подписываешь расписку сейчас, при жене, и весь долг возвращается с процентами, которые пойдут не мне, а в детский дом на Клумбовой — я туда каждую осень хлеб отвожу, ты знаешь. Или я завтра подаю в исполком заявление о переоформлении, и вторая половина пекарни тоже уходит Андрею, а ты остаёшься при своей зарплате бухгалтера в чужой конторе, если тебя вообще возьмут после этой истории».
Я подписал. Что мне было делать — сидел, ручка в руке дрожала не меньше, чем у неё две недели назад.
Жена весь вечер молчала, потом сказала одну вещь: что мама ей ещё в марте показала эту распечатку, и что она, жена моя, сама предложила матери вариант с детским домом — чтобы деньги не пропали в воздухе, а хоть кому-то пригодились.
Сейчас я работаю бухгалтером в стоматологической клинике на Головной, зарплата вдвое меньше, но расписку выплатил за пять месяцев вместо шести — брал подработки по выходным, вёл отчётность ещё для двух частных врачей. Тёща по-прежнему печёт хлеб в четыре утра, и по средам, когда я забираю дочку из садика мимо пекарни, она через окно суёт мне пакет с непроданными булочками — молча, без разговоров, просто кивает на пакет и отворачивается к печи. Долг я закрыл, а вот это её молчаливое «на, отнеси домой» почему-то каждый раз застревает в горле сильнее, чем весь тот разговор с папкой на столе.
