Кто в Мукачево дежурит по вторникам у нотариуса
Мальчик тянулся ручкой к банке с солёными огурцами, стоявшей у окна — секретарша Люба вечно притаскивала что-то с дачи, — а Оксана, не отрывая глаз от бумаг на моём столе, машинально отодвигала банку подальше. Раз, другой, третий. Ей было лет двадцать восемь, она пришла ровно в девять, минута в минуту, будто боялась опоздать хоть на секунду и потерять решимость подписать заявление.
Меня зовут Галина Степановна, я двадцать три года работаю нотариусом в маленькой конторе на улице Духновича, в Мукачево. К вторникам я привыкла — именно в этот день у нас обычно записываются на раздел имущества. Но в тот вторник, в конце сентября, привычного спокойствия не было с самого утра.
Оксана усадила сына на стул у окна, дала ему телефон с мультиком, а сама села напротив меня с таким прямым лицом, что я сразу поняла: тут не обычное дело.
— Мне нужно развестись, — сказала она. — И разделить имущество. Всё сразу, если можно.
Пока я заполняла бланк заявления, она рассказывала — не потому что я спрашивала, просто ей нужно было выговориться, прежде чем ставить подпись. Муж её, Виталий, работал менеджером в автосалоне на въезде в город, торговал подержанными "фольксвагенами". Женился три года назад, сыну исполнился год — и он словно испарился как муж, оставшись при этом мужем по паспорту. Сначала прятал свои похождения, потом перестал стесняться вовсе. Коллеги ему говорили: смотри, доиграешься, Оксана узнает — выгонит. А он смеялся: да куда она денется с ребёнком, стерпит.
Оксана не стерпела. Попросила подать на развод — он отказался: тебе надо, ты и подавай, я тут ни при чём. Обвинил её саму: не удержала мужа, нянчишься с ребёнком, забыла, что рядом здоровый мужик. Она предложила жить раздельно в одной квартире — он комнату себе, она с сыном другую. Он усмехнулся: смотри не пожалей.
В тот же вечер, по её словам, он привёл домой другую женщину прямо на кухню их квартиры на Гагарина. Оксана вышла ночью за водой — и застала их там, при свете холодильника, будто нарочно оставленного открытым. А потом, когда она сказала, что позвонит его матери, он ударил её так, что несколько секунд она не понимала, где находится. Утром позвонила отцу в Ужгород, тот приехал за ней и внуком на своём стареньком "рено" и забрал к себе.
Я слушала это, продолжая заполнять бланк, и думала: сколько раз я уже видела такие лица напротив себя за этим столом. Люба тем временем заваривала чай в приёмной, и запах чабреца долетал даже до нас — обычно этот запах у меня ассоциируется с чем-то домашним, а тут он показался совсем неуместным.
Развели их с первого раза — судья, говорят, даже не стала затягивать заседание, когда узнала подробности про ту ночь. Виталий требовал забрать сына себе, мол, Оксана одна не потянет содержание. Но суд оставил ребёнка матери — с такой репутацией отца никто бы и не подумал иначе. Оставался раздел имущества: квартира на Гагарина была куплена Виталием ещё до брака, за неё Оксана и не цеплялась. А вот "Шкода Октавия" и депозит в банке — вещи, нажитые за три года совместной жизни, — были куплены в браке, и по закону их полагалось делить пополам, независимо от того, на кого оформлены документы. Виталий это знал не хуже юристов и рассчитывал получить свою половину живыми деньгами.
Через месяц Оксана пришла снова, уже одна, без сына — оставила у соседки. Я сразу заметила: в ней что-то изменилось, спина стала прямее. Она положила на стол папку — коричневую, потрёпанную по углам, с документами на "Октавию", техпаспорт которой был оформлен на её имя. Кредит выплачивали вдвоём, ездил на машине в основном Виталий, но при покупке три года назад оформили машину на неё — просто так вышло, у Виталия тогда были проблемы с кредитной историей после старого автокредита, и салон настоял на другом заёмщике.
— Юрист в Ужгороде сказал мне: раз машина куплена в браке, Виталий имеет право на половину её стоимости, даже если он нигде не вписан, — сказала она. — Значит, нужно, чтобы этой стоимости оставалось как можно меньше к тому моменту, когда дело дойдёт до раздела.
Она не стала ждать, пока Виталий подаст иск и суд назначит оценку. За неделю до этого она сама нашла покупателя — парня из Береговского района, который давал за "Октавию" сто восемьдесят тысяч, — и продала машину, пока автомобиль официально ещё числился совместно нажитым, но фактически спор о разделе в суде не был начат. Деньгами она сразу закрыла кредит, который они брали вдвоём и который оставался на её имя, а остаток — сто двенадцать тысяч, которые три года копила со своей зарплаты бухгалтера, экономя на всём, — перевела на отдельный счёт сына, до его совершеннолетия. К тому моменту, когда Виталий спохватился и пошёл к своему юристу выяснять насчёт раздела, делить оказалось нечего: машины нет, деньги — на счёте ребёнка, а не в общем имуществе супругов, и оспорить перевод на несовершеннолетнего он не успевал, да и не на что было — процедуру она провела чисто, через банк и через меня, всё с документами.
Он приехал к нам в контору через два дня после того, как получил от своего адвоката ответ, что предъявить нечего. Я увидела его в окно: он остановился у самого входа, рванул дверь так, что звякнул колокольчик, и почти сразу оказался у моего стола, не поздоровавшись.
— Где документы на машину? Мне нужна копия, я буду оспаривать сделку, — сказал он, и голос у него был не такой уверенный, как, наверное, ему хотелось.
Я ответила, что все документы законны, копия техпаспорта заверена для покупателя ещё месяц назад, сделка зарегистрирована, деньги переведены на счёт ребёнка на основании статьи о содержании несовершеннолетних, и что оспаривать тут, собственно, нечего — машина продана до того, как он подал иск о разделе имущества, а не после.
— Так это она специально, — сказал он, глядя не на меня, а куда-то в сторону окна, где ещё утром сидел его сын с мультиком на телефоне. — Она же знала, что я приду.
— Знала, — согласилась я. — Поэтому и пришла ко мне на неделю раньше вас.
Он постоял ещё немного, взял у меня выписку, которую я обязана была ему выдать как второй стороне бывшего совместного имущества, зачем-то перечитал её дважды, хотя там было всего три строчки, и молча вышел, так и не сказав больше ни слова. Через стекло я видела, как он остановился у машины, минуты две сидел, не заводя двигатель, потом всё же уехал.
Больше я Оксану не видела. Только через полгода встретила её у аптеки на площади Кирилла и Мефодия — она везла коляску с мальчиком, тот держал в руке сушку и что-то весело лопотал, роняя крошки на плед. Она меня узнала, улыбнулась, кивнула на сушку — мол, вот, зубы режутся. Разговаривать не стали — у неё были свои дела, у меня свои, а сушка всё падала и падала на асфальт, и мальчик каждый раз тянулся за ней, требуя обратно.
