Меня зовут Оля, живу на Позняках, в панельной девятиэтажке на Драгоманова. Два года назад, в ноябре, взяла из приюта на Троещине кошку. Рыжая, тощая, с одним надорванным ушком — видно, подралась с кем-то, пока её не отловили. Ветеринар сразу сказал: стерилизована давно, ещё до того, как попала в приют, и рожать больше не сможет никогда. Назвала её Мурка, потому что была мелкая и вечно куда-то неслась.
Я знала, что своих котят у неё никогда не будет. И, честно говоря, мне было всё равно. Не брала её для разведения, ни на что не рассчитывала. Просто хотелось, чтобы у неё было тёплое место на батарее и миска, которая не пустеет.
Два года Мурка была обычной кошкой. Спала на старой маминой кофте, которую я оставила на кресле, потому что она к ней привыкла. По вечерам садилась на подоконник и смотрела на вывеску супермаркета через дорогу. Ничего особенного. Пока не наступил вторник.
Было около двух ночи. Я не спала — смотрела сериал в телефоне, потому что утром выходила на раннюю смену в поликлинику, где работаю регистратором. Услышала, как хлопнула форточка на балконной двери — ту, что мне прорезал сосед снизу, дядя Толя, за литр и обещание помочь заполнить декларацию. Мурка вернулась с улицы, куда иногда выбиралась через подъезд и подвал, потому что дверь в подвал вечно кто-то забывает закрыть.
Шла тихо, не так, как обычно. Без своего топота, которым всегда будила весь подъезд в шесть утра. В зубах несла что-то совсем маленькое. Подошла прямо ко мне, к кровати, и положила это на одеяло, у самой моей ноги.
Котёнок. Буквально комок шерсти, может, три недели от роду, весь мокрый, дрожащий, глаза едва открыты. Откуда она его взяла — понятия не имею. Может, из коробки за мусорными баками, может, из подвала, куда люди иногда подкидывают малышей, надеясь, что "кто-нибудь да подберёт". Сколько он там пролежал один, не знаю.
Мурка села рядом, встряхнулась и принялась его вылизывать, будто делала это всю жизнь. Глянула на меня на секунду и снова вернулась к делу. Ни мяуканья, ни суеты. Просто принесла работу и взялась её выполнять, словно ждала, что я подключусь.
Завернула котёнка в полотенце в синюю полоску, что висело в ванной, и подогрела немного заменителя кошачьего молока, который остался у меня в шкафу с прошлого раза, когда брала другого найдёныша. Кормила его из шприца каждые два часа всю ночь. Мурка не отходила от него ни на шаг, ложилась рядом так, чтобы он грелся об её бок, хотя сама не родила ни одного котёнка за всю жизнь.
Утром позвонила в фонд, с которым сотрудничает наш приют, спросить, могут ли взять малыша или подсказать что-то насчёт кормления. Женщина из фонда, Марина Петровна, спросила меня напрямую: "А вы сами что собираетесь делать?" Я даже не успела об этом подумать.
Котёнка назвала Уголёк — чёрный, как смоль, только на лапке белый носочек. Остаётся у нас. Мурка кормит его из бутылочки вместе со мной, вылизывает, когда испачкается, и спит рядом всю ночь, хотя биологически он ей никто.
Через две недели зарегистрировала Уголька у того же ветеринара, что и Мурку, на Ревуцкого. Ему завели ветпаспорт, сделали первую прививку, а владельцем записали мой номер телефона. Подписала в фонде документ на усыновление на своё имя — заплатила триста гривен, плюс ещё сто за первый приём. Заплатила не задумываясь, хотя именно этот месяц и без того сильно ударил по бюджету после поломки стиральной машины.
Мамину кофту, на которой спала Мурка, теперь делят на двоих. Прихожу вечером с работы, включаю свет в прихожей, а в дверях комнаты вижу одну и ту же картину: Уголёк зарылся в рукав так, что торчит только макушка да белая лапка, а Мурка лежит рядом, прижав переднюю лапу к его спинке, будто удерживает на месте. Разуваюсь без единого звука, чтобы не разбудить, и стою так немного в куртке, с сумкой на плече, глядя на эту парочку на старой маминой кофте.
