Меня зовут Тарас, мне пятьдесят три, я работаю сторожем на овощебазе под Житомиром — сутки через трое, зарплата небольшая, зато времени свободного хватает. Жена ушла шесть лет назад, дети выросли и разъехались: сын в Польше на стройке, дочь во Львове, звонит по субботам. Дом у меня старый, с печкой, огород соток пятнадцать, и последние годы в нём было слишком тихо — так тихо, что я начал разговаривать с телевизором.
Приют я нашёл случайно, через сваху свою бывшую — она волонтёрит там по выходным, кормит, убирает вольеры. Позвонила в июле: «Тарас, приезжай, покажу одного, тебе подойдёт». Я не собирался брать собаку. Думал — коту старому за компанию щенка какого возьму, побегает по двору. А она мне показала на вольер в дальнем углу, где сидел кобель лет девяти, немецкая овчарка с примесью, шерсть на морде уже седая, и просто смотрел сквозь сетку — не лаял, не прыгал, как остальные.
— Его Аргусом назвали, — сказала она. — Хозяин умер два года назад, родственники сдали. С тех пор его никто не берёт, все на щенков смотрят.
Я тогда подумал: вот и мы с ним оба списанные, кому нужен пятидесятилетний сторож и девятилетний пёс. Взял поводок, открыл вольер. Аргус не бросился ко мне, не завилял хвостом, как в кино показывают. Он поднялся не спеша, подошёл, обнюхал ладонь и сел рядом — будто заранее знал, что решение не за ним.
В машину — старая моя «Шкода Фабия», сиденья потёртые — он забрался осторожно, лапу за лапой, как будто проверял, выдержит ли пол. Дорога от приюта до дома — минут сорок, через Коростышев, мимо элеватора. Аргус сидел на заднем и глядел в окно, ни разу не гавкнул на встречные машины, хотя, мне потом волонтёрка сказала, раньше он агрессивно реагировал на грузовики — видно, что-то в прошлом было.
На середине пути, где дорога идёт вдоль соснового леса, я почувствовал, как что-то тёплое навалилось мне на плечо. Аргус перебрался вперёд, насколько позволял ремень, и упёрся лбом мне в руку. Я одной рукой держал руль, другой почесал его за ухом, и он вздохнул — так, что вся машина качнулась, — и уснул. Храпел легонько, как старик после обеда.
Дома, когда я открыл калитку, он не рванул во двор, как обычно собаки делают. Остановился на пороге, обвёл взглядом забор, поленницу, будку старую, оставшуюся ещё от прежнего пса, которого я потерял три года назад. Постоял так секунд десять. А потом хвост у него дёрнулся раз, другой — и он вошёл следом за мной, будто уже решил, что тут останется.
Соседка моя, баба Люда, через забор сразу окликнула: «Тарас, ты чего, из питомника притащил? Старый же совсем, толку с него никакого, сторожить не будет». Я ей не ответил, просто налил Аргусу воды в старую миску, ещё Дружкову оставшуюся, и он пил долго, жадно, а я стоял рядом и переставлял с ноги на ногу — будто это я тут в гостях, а не он.
Первые недели Аргус вёл себя тихо, почти незаметно — лежал в коридоре, вздрагивал от резких звуков, на кухню заходил только если позвать. Спал в старой будке Дружка первые три ночи, хотя я ему стелил у печки. Только на четвёртую сам зашёл, лёг у моих ног и с тех пор так и повелось.
В сентябре, когда похолодало, я сводил его к ветеринару в райцентр, на осмотр — восемьсот гривен вышло вместе с прививками и анализом крови. Врач сказала: сердце пошаливает, возраст, ничего страшного, но нагрузки большие давать нельзя, и посоветовала последить пару недель, не пропустить, если начнётся одышка.
Через десять дней после того осмотра Аргус ночью не смог подняться с лежанки. Я услышал в темноте не лай, а какой-то хриплый, сдавленный звук — будто он давился воздухом. Включил свет: пёс лежал на боку, бока ходили ходуном, язык вывалился, глаза мутные. Я его на руках дотащил до машины — а весит он под тридцать пять кило, — и всю дорогу до райцентра, сорок минут по темноте, разговаривал с ним вслух, чтобы не терять сознание не ему, а мне, наверное. Дежурный ветеринар, молодой парень, вышел заспанный, в накинутой куртке поверх пижамы, сказал сразу: «Может не довезти, готовьтесь». Я сидел в коридоре клиники три часа на railway-жёсткой лавке, слушал, как за дверью что-то звенит и капает, и считал в уме: если он не выживет, я эту будку сожгу, чтобы не смотреть на неё зимой. Под утро парень вышел, вытирая руки полотенцем: откачали, сердечная недостаточность, но справились, капельница до утра постоит. Я заплатил за ночь в стационаре и капельницу тысяча четыреста гривен — снял с книжки, что на новые сапоги откладывал, — и не пожалел ни на секунду.
Через месяц, когда Аргус уже вовсю бегал за курами через двор, объявилась дальняя родня того хозяина, что умер, — двоюродная сестра его, из Бердичева. Позвонила волонтёрке, узнала через неё мой номер. Голос в трубке был твёрдый, не просительный: «Это собака моего покойного брата, мы узнали его на фотографии в группе приюта. У нас есть его паспорт с кличкой, есть старые документы от заводчика на имя брата — по закону мы вправе его забрать. Муж уже машину готовит, приедем в субботу».
Я всю неделю до субботы ходил сам не свой. Позвонил знакомому юристу с овощебазы, тот сказал прямо: раз документов на своё имя у меня нет, раз пёс до сих пор нигде не записан — шансов отбить его через спор почти никаких, лучше не доводить до скандала. В пятницу вечером я сидел на крыльце, гладил Аргуса по седой морде и repeat — говорил ему тихо, что если придётся отдать, пусть хоть помнит, что тут его любили. Достал старую миску Дружка, помыл получше, сложил в пакет его лежанку с бортиком — думал, пусть хоть это заберут вместе с ним, чтобы не на голом полу спать у чужих людей.
Приехала она в субботу утром, с мужем, на сером «Ниссане». Вышла из машины уверенно, с папкой бумаг подмышкой, позвала: «Аргуша, Аргуша, иди сюда, мальчик, домой поедем». Пёс поднял голову, посмотрел на неё, шагнул было навстречу — у меня внутри всё оборвалось, я уже пакет с лежанкой в руках сжимал. Но на третьем шаге Аргус остановился, развернулся и пошёл назад — не ко мне даже, а мимо меня, к будке, и лёг там, положив морду на лапы, глядя на всех троих исподлобья.
Женщина стояла с протянутой рукой ещё секунд десять, потом опустила её. Подошла ближе, папку с документами так и не раскрыла. Присела у будки, погладила пса по спине, он не отстранился, но и не встал. «Ну ладно, — сказала она мужу, не оборачиваясь, — видно, брат его сюда и отправил, не просто так». Заплакала — не от обиды, я это сразу понял, а как плачут, когда отпускают что-то тяжёлое. Пробыли они у нас ещё с полчаса, пили чай на кухне, она рассказывала про брата, а Аргус так и не вышел из будки, пока машина не скрылась за поворотом. Уехали, оставив мне его старый ошейник с гравировкой имени — на память, как сказала женщина, «чтобы у вас двоих было что-то от той жизни тоже».
Прошло с той поездки из приюта уже почти четырнадцать месяцев. Сегодня утром, когда я разгребал снег во дворе, Аргус сидел на крыльце и смотрел, как я работаю — совсем как в тот первый день у калитки. Баба Люда, кстати, теперь сама к нему через забор с косточкой ходит, зовёт «сторож наш». А на прошлой неделе я относил в ветклинику копию его медкарты — оформлял справку, чтобы записать пса официально на себя в похозяйственной книге. Заплатил сто пятьдесят гривен, расписался в журнале, в графе «кличка» вписал: Аргус, возраст примерно десять лет, хозяин — Тарас Ковальчук. Вечером повесил его старый ошейник — тот, с гравировкой, — на гвоздь у входа, рядом с новым, и постоял так немного, пока во дворе темнело и падал снег.
