Меня зовут Тарас, мне сорок два, и я зять. Не в том смысле, что кто-то мне об этом напоминает каждый день — сам помню, потому что мастерская, в которой я работаю с двадцати шести лет, официально принадлежит теще, Валентине Олексеевне.
Началось всё с того, что мой тесть, царство ему небесное, открыл эту яму на два подъемника еще в девяносто седьмом, на Дегтярёвской, за рынком. Я пришел туда пацаном, руки в масле, разбирался в карбюраторах лучше, чем в собственной жизни. Женился на Оксане через два года. Тесть меня взял в дело, потому что сын у них с Валентиной Олексеевной родился слабый на здоровье, до сих пор в Германии на инвалидности, а мастерская без хозяина стоять не может.
Пятнадцать лет я туда ездил в любую погоду. Зимой, когда яма промерзала так, что приходилось паяльной лампой отогревать болты. Летом, когда от жары в цеху плюс сорок и дышать нечем. Оксана иногда приезжала с термосом, привозила борщ в баночке — вот это я помню, а не то, кому там принадлежат стены.
Теща приходила раз в месяц, забирала выручку — не всю, но приличную часть, — говорила: «Это же на первое время, пока сын не поднимется». Сын не поднимался пятнадцать лет. Я молчал. Не потому что боялся, а потому что Оксана просила: «Мама одна нас всех тянет с папиной смерти, не начинай».
А потом случилось то, из-за чего теперь про меня, наверное, рассказывают другую версию — как я «забрал мастерскую», как я «переписал её на себя», пока Валентина Олексеевна лежала с инсультом в шестой больнице на Байковой. Расскажу, как это было на самом деле, с моей стороны.
В марте её увезли на скорой прямо из мастерской — она приехала за деньгами, как обычно, и упала у прилавка. Я вез её в приемный покой на своей "Шкоде", придерживая одной рукой, потому что ремень безопасности у неё съезжал с плеча, а она была без сознания. В больнице первые три дня вообще не знали, выживет ли. Я ночевал в коридоре шестого этажа на пластиковом стуле, пил кофе из автомата за восемь гривен, и Оксана менялась со мной по сменам.
На четвертый день пришел нотариус — не по моей инициативе, а потому что у Валентины Олексеевны был составлен договор еще два года назад, я про него вообще не знал. Оказывается, она сама, без моего ведома, оформила у нотариуса Ковальчук на Печерске дарственную — переписала мастерскую на меня, на случай, если с ней что-то случится, чтобы, как она сказала врачу перед операцией, "дело не досталось чужим людям и не встало без хозяина". Документ просто вступил в силу, потому что она designала его заранее, а состояние резко ухудшилось.
Я узнал об этом от нотариуса, стоя в коридоре с бумажным стаканчиком в руке. не поверил. Позвонил Оксане — она заплакала в трубку и сказала, что мама ей рассказывала об этом еще год назад, просила не говорить мне, "чтобы не возгордился раньше времени".
Вот тут и началось то, что со стороны, наверное, выглядит как моя вина. Младший брат Оксаны, Богдан, тот самый, который в Германии, прилетел через неделю, когда мать уже начала говорить. Приехал не к матери в первую очередь — приехал в мастерскую, с двумя приятелями, требовать ключи. Кричал в цеху при клиентах, что я "обобрал больную старуху", что дарственную "выбили обманом", хотя сам за пятнадцать лет ни разу гайку не открутил и звонил матери раз в два месяца.
Я стоял с гаечным ключом в руке — не угрожал, просто не успел положить — и говорил ему одно: поезжай к матери, спроси у неё самой. Она уже могла говорить, хоть и с трудом, одна половина лица не слушалась.
Он поехал. И вот тут случилось то, о чем в других версиях этой истории, наверное, не расскажут: Валентина Олексеевна, лежа на подушках в палате, повернула к сыну ту сторону лица, которая ещё двигалась, и сказала ему прямо, при мне и при Оксане: "Я тебе двадцать лет высылала деньги на квартиру в Дюссельдорфе. Ты хоть раз спросил, на что мама живет? Тарас пятнадцать лет вставал в шесть утра ради этого гаража. Я не обманулась — я выбирала осознанно".
Богдан замолчал. Постоял, покурил на больничном крыльце — я видел через окно, как у него дрожали руки, — и уехал в тот же вечер, не попрощавшись толком.
Дальше — уже без крика. Валентина Олексеевна, когда её выписали через два месяца, сама пришла в мастерскую, села на тот самый стул у прилавка, где упала, и попросила меня достать папку с документами. Мы вместе, с юристом, оформили всё до конца: закрыли её как ФЛП-учредителя, переоформили аренду земли под мастерской на мое имя, а ей я стал выплачивать не "долю с выручки", как раньше по её слову, а фиксированную пенсию — по договору, двенадцать тысяч гривен в месяц, до конца её жизни, независимо ни от чего. Подписали у той же Ковальчук.
Я не считаю, что мне что-то "досталось". Я считаю, что пятнадцать лет заплатил вперёд.
Через полгода Богдан позвонил матери на Пасху — впервые за долгое время не с просьбой прислать денег, а просто спросить, как здоровье. Валентина Олексеевна потом сказала мне об этом за чаем на кухне, аккуратно, без упрёка: "Может, оно и к лучшему, что так вышло — хоть понял, что мать не банкомат". А в прошлом месяце, разбирая старые документы тестя для налоговой, я нашёл его записную книжку девяносто седьмого года — там на первой странице его рукой было написано: "Дело передать тому, кто в него верит, а не тому, кто по крови ближе". Валентина Олексеевна, увидев эту страницу, долго молчала, а потом сказала, что теперь понимает, почему муж перед смертью просил её "присмотреться к зятю получше".
