Киев, подвал на улице Марины Расковой. Рассказывает Елена Сергеевна — та самая «равнодушная хозяйка».
Муся: как я бросила свою кошку и чем за это заплатила
Я знаю, что про меня говорят во дворе. Знаю, что Семён Иванович с третьего подъезда уже всем растрезвонил: «Эта та самая, что от кошки отказалась». Пусть. Просто я хочу рассказать, как это было у меня — а не как это выглядело со стороны.
Муся появилась у нас шесть лет назад. Привёз её муж — рыжий такой, пушистый комок, подарок на годовщину, потому что я всегда хотела кошку, а своих детей у нас так и не получилось. Платон (так его звали) сам придумал ей кличку, сам таскал из зоомагазина пакеты с кормом «Роял Канин» — тогда ещё по двести двадцать гривен за кило, я помню, потому что он каждый раз ворчал на цену.
А потом Платон ушёл. Не умер — просто собрал вещи в феврале, два года назад, и переехал к женщине с Троещины. Муся осталась у меня. И вот тут начинается то, в чём мне действительно стыдно признаться: я начала её не любить. Не со зла. Просто каждый раз, когда она тёрлась о мои ноги на кухне, я вспоминала, как Платон чесал ей за ухом вот этим же жестом. Она превратилась в живое напоминание о человеке, которого я вычёркивала из квартиры по кусочку — его кружку, его тапки, его кошку.
Стерилизовать я собиралась. Честно. Записывала на бумажке телефон клиники на Оболони, два раза даже звонила. А потом откладывала: то аванс задержали на работе, то простыла сама, то просто забыла. Три тысячи гривен за операцию — не копейки, но дело не в деньгах было, если честно. Дело было в том, что я не хотела лишний раз заниматься этим существом.
Муся сбежала через балкон в конце апреля. Я тогда даже не особо искала — заглянула во двор, покричала два раза и вернулась домой пить чай. У меня было полно своих дел: отчёт горел, да ещё мать из Житомира звонила каждый день с претензиями, почему я редко приезжаю.
Через три недели мне позвонил незнакомый номер.
— Добрый день. Это вы хозяйка кошки Муси?
Голос пожилого мужчины, какой-то слишком участливый. Я сразу напряглась.
— А что случилось?
— Она родила у нас в подвале. Четверых котят. Заберёте?
И вот тут я сказала то, за что мне до сих пор горячо стыдно, но что в тот момент показалось самым разумным ответом на свете:
— Она мне больше не нужна. Пусть природа разберётся.
Положила трубку и минут пять сидела, глядя на остывший чай. Руки у меня слегка дрожали — я заметила это, когда наливала вторую чашку, вода чуть выплеснулась на блюдце.
Дальше во дворе всё закрутилось без меня. Этот Николай Петрович, пенсионер из второго подъезда, затащил кошку с котятами в свою квартиру, внучка его фотографировала малышей для соцсетей, соседи несли корм и витамины. А мне иногда казалось, что весь дом смотрит в мою сторону с осуждением — особенно когда я встречала в лифте Семёна Иванович, он сразу начинал говорить что-то про «алименты за котят».
Я столкнулась с Николаем Петровичем на лестнице — он нёс Мусе рыбу, в пакете вода капала на ступеньки. Он, не здороваясь, сразу про деньги: корм, ветеринар, прививки, раз не стерилизовали — платите. Я, конечно, огрызнулась, спросила, не в суд ли он на меня подаёт. Хотелось уйти как можно скорее, каблуки на мраморных ступеньках стучали особенно громко — у нас в подъезде с советских времён остался настоящий мраморный пол, единственная красивая деталь в доме, и обычно я этим гордилась, а тут просто хотела, чтобы он быстрее кончился.
Переломило меня не он. Переломил полосатый котёнок, который начал чихать. Я узнала об этом случайно — от той же Марины, внучки, которую встретила у подъезда с переноской. Она тащила котёнка к ветеринару на Петропавловской и на ходу рассказывала, что дед уже купил лекарства за свои пенсионные.
И вот тогда я первый раз подумала не про себя, не про Платона, а про это маленькое существо, которое может умереть из-за того, что я когда-то решила «не моё дело».
Встретились мы с Николаем Петровичем в лифте через неделю. Он возвращался от ветеринара с выздоровевшим котёнком в переноске. Я скривилась — привычка — и он спокойно сказал то, чего я не ожидала:
— Знаете, а ведь я вас понимаю. Легче отвернуться, сделать вид, что не твоё дело. Я сам так умел когда-то.
Я молчала. А он продолжал — про то, что равнодушие не выбирает, сегодня к кошке, завтра к людям. Спросил про Мусю: болела ли, дорого ли вышло лечение.
— Две тысячи, — сказал он.
Я стояла и смотрела на котёнка в переноске — тот мяукнул тихо, без всякого отчаяния, просто давая знать, что он тут. И у меня почему-то сжалось горло — не от жалости к коту, а от того, что я вспомнила себя три недели назад с чашкой остывшего чая.
— А если я тоже помогу? Деньгами, — сказала я и сама испугалась своих слов.
На следующее утро я встала в шесть, сходила в супермаркет на углу, купила тот самый мешок «Роял Канин» — уже по триста сорок гривен, цены вырасли за эти годы — и оставила у двери Николая Петровича с запиской: «На алименты. Л.С.». Писала специально неразборчиво, чтобы потом, если спросят, можно было отмазаться, что не моя рука.
Потом позвонила знакомой с работы — у неё дочь давно просила котёнка — и своей соседке по кабинету, предложила забрать второго. Пристроили обоих за два дня.
А за Мусей я пришла сама, через неделю после того, как разобрали последнего котёнка. Без макияжа, в старых джинсах — специально не готовилась, чтобы не выглядело представлением. Присела у коробки.
— Как дела, Муся?
Она подняла голову, узнала голос — подошла, потёрлась о мои колени, будто ничего не было: ни подвала, ни трёх недель без хозяйки, ни моего «пусть природа разберётся» по телефону.
Я забрала её домой в тот же вечер. Через месяц отвезла на стерилизацию в клинику на Оболони — ту самую, чей номер два года лежал у меня на бумажке без дела. Заплатила три тысячи двести гривен, забрала справку из клиники, положила в папку с документами на кошку — впервые в жизни у Муси появилась своя папка: прививочный паспорт, чек за операцию, рецепты.
Во дворе до сих пор шутят про алименты. Семён Иваныч, встречая меня, подмигивает и говорит: «Ну что, платите вовремя?» Пусть говорит. Я теперь каждый вечер насыпаю Мусе корм в ту самую миску, которую когда-то купил Платон, и больше не вижу в ней напоминание о нём. Вижу просто кошку, которая ждала меня — даже после всего.
