Дневник Андрея Ковалёва.
Сегодня позвонил жене в санаторий. Трубку взяла дочь и сразу закричала: «Папа, Денис с Артёмкой не дают мне уроки делать!» За её спиной слышался смех внуков. Я сказал, что привёл их, мы решили испечь пирог, а Дуня против — говорит, всю кухню заляпаем. Нюра в трубке засмеялась: «Купил бы в магазине что-нибудь вкусное, а я приеду — испеку пирог, может, и торт». Я ответил, что мы все соскучились, и тихо добавил, что я, пожалуй, больше всех. Спросил, хочет ли она, чтобы я прямо сейчас сел в машину и поехал за ней. Она сказала: «Уже немного осталось, потерпите. Я тоже соскучилась. Дай трубку Дуне».
А потом, уже перед самым прощанием, она вдруг попросила не вешать трубку и рассказала историю. Началось с того, что после ужина она села на скамейку, проверив, чистая ли та, чтобы светлое платье не подхватило ни пылинки. В руках у неё была новая белая сумочка, купленная перед отъездом в Трускавец за две тысячи гривен. В санатории уже повелось после ужина наряжаться и выходить на прогулку. Одна отдыхающая призналась: «Где ещё „выгуливать“ платья, как не на отдыхе? Дома и выйти некуда».
Нюра боковым зрением увидела, как подошёл Юрий и неторопливо сел рядом. «Давайте помолчим вместе», — тихо, проникновенно сказал он, и голос его вписывался в вечернюю тишину и красивый пейзаж. Под бежевым пиджаком белела рубашка, брюки были отглажены, тёмные волосы подстрижены, будто только что из салона. Седина на висках, словно серебрянка, не мешала, а, наоборот, придавала уверенность и солидность.
Она и раньше замечала, что при встрече он смотрит на неё особенно, выделяет среди других дам. «Как вы красиво сказали: помолчим вместе», — отозвалась она. Юрий ответил: «С вами, Нюрочка, даже молчать приятно, хотя я всегда рад поговорить». Он повернулся к ней, чтобы полностью завладеть её вниманием, и она ответила ему тёплым взглядом.
Он спросил, почему вчера её не было на танцах, не любит ли она танцевать. Она ответила, что танцы любит, но вчера гуляла — вечером воздух особенно свежий, хочется дышать и дышать. Юрий почти незаметно коснулся её руки, и Нюра почувствовала лёгкие импульсы. Карие глаза смотрели с надеждой на большее. Он пригласил её на вечернюю прогулку по маршруту, который сам открыл: «Там шикарный вид — горы хорошо просматриваются. Мне не с кем было поделиться ощущением красоты, а теперь есть с кем — с вами». И он слегка сжал её руку, будто подал сигнал к дальнейшим ухаживаниям.
Она подумала: почему бы и нет, всего лишь прогулка. Одной ходить далеко опасно, а рядом с мужчиной надёжнее. Мимо их скамейки как раз прошла пара — мужчина и женщина увлечённо разговаривали, видно, познакомились здесь же. Юрий не сказал, а почти прошептал: «Какая у вас, Нюрочка, рука красивая». Он придвинулся ближе, любуясь её профилем. Она не стала спрашивать, женат ли он: здесь большинство несвободны и свои увлечения оправдывают желанием новизны и впечатлений. Но сейчас ей было просто приятно сидеть рядом с человеком, которому она явно нравится.
Он предложил пойти гулять прямо сейчас, а вечером пригласил в кафе. Подал руку, помогая встать. Нюра без колебаний согласилась, взяла белую сумочку и оперлась на его руку. Через пять шагов беспечно, как девчонка, махнула сумочкой и уронила её прямо в лужу, оставшуюся после дождя. Она ойкнула: белоснежная сумка лежала в грязи.
«Ничего страшного, сейчас будет как новенькая», — сказал Юрий, поднял сумку и поставил её на траву. Нюра достала салфетки, начала оттирать, но мутные разводы остались. «Пойду в номере отмою», — сказала она. Юрий ответил: «Тогда жду тебя после ужина на этом же месте». Он уже перешёл на «ты». Она кивнула и быстро пошла к корпусу, держа сумку на расстоянии, чтобы не испачкаться.
В номере она отмыла новую белую сумочку. Казалось, все следы грязи исчезли, но внутри всё равно осталось ощущение, что сумка уже не новая, потеряла свою белизну. Она вспомнила его взгляд, намекающий на продолжение, и почувствовала неприятный осадок. Впервые за неделю что-то раздражало её, не давало покоя. И она вдруг сравнила эти отношения, с виду безобидные, с упавшей в грязь сумочкой.
В эту минуту зазвонил телефон. Это был я. Вернее, сначала к телефону подбежала Дуня. «Мама, Денис с Артёмкой не дают мне уроки делать!» — жаловалась она, а внуки смеялись. Я попросил трубку и сказал: «Нюра, это я. Привёл внуков, решили пирог испечь, а Дуня против — говорит, всю кухню заляпаем». Она ответила: «Андрей, купил бы в магазине ребятишкам что-нибудь вкусное, а я приеду, испеку пирог, а может, и торт». Я сказал: «Приезжай скорее, мы все соскучились». Потом тише добавил: «А я больше всех. Хочешь, прямо сейчас сяду в машину и поеду за тобой?»
Она ответила: «Уже немного осталось, потерпи. Я тоже соскучилась. Дай трубку Дуне». Поговорив с дочкой и с внуками, она снова взяла трубку и призналась, что чуть не опоздала на ужин. А потом, уже собравшись, добавила то, ради чего я и пишу это всё. Она сказала, что посмотрела на отмытую сумку и поняла: с Юрием у неё было бы точно так же — сначала красиво, а потом один неверный шаг, и всё в грязи. Можно оттереть, но осадок останется. Поэтому она не пойдёт ни на какую прогулку, а когда закончится путёвка, не поедет на автобусе. Попросит меня приехать за ней, покажет мне здешние красивые места, и мы погуляем вместе. «И не нужна нам никакая „грязная сумочка“», — сказала она.
Я положил трубку и долго смотрел на кухонный стол, присыпанный мукой. Пирог у нас с внуками вышел кривой, но душистый. Я понял тогда простую вещь: настоящая близость не в новизне и не в красивых словах, а в знакомом голосе, в детском смехе и даже в муке на столе. Если кто-то смотрит на тебя с надеждой на большее — вспомни, как выглядит белая сумочка после лужи. Отмыть можно, но осадок останется. И лучше самому сесть в машину и поехать за тем, кого любишь, чем ждать, пока тебя позовут в красивую пустоту.
