Свекровь предложила нам помочь с присмотром за детьми летом — она на пенсии и свободна, мы оба работаем, а отпуск взять нормально не можем из-за ипотеки и забот. Мы всегда покупаем продукты и даём ей деньги на угощения детям, но вот брат мужа тоже начал приводить своих троих детей к бабушке, не принося ни денег, ни еды, и теперь нам приходится их всех содержать. Как поговорить с мужем о том, что это несправедливо, чтобы не поссориться?

Įdomybės

Author Ростислав ЛавриненкоReading 3 minViews 1Published by February 14, 2026

Сегодня хочу записать немного своих мыслей. Мою свекровь зовут Тамара Сергеевна, теперь она на пенсии и предложила летом помогать нам с детьми. У неё полно свободного времени, так что мы, конечно, с радостью согласились.

Работаем мы оба, детей трое, и полноценного отпуска у нас почти никогда не бывает. Обычно мы по очереди берём больничный или отгулы, когда кто-то из детей заболеет или случается какое-то важное событие утренник, спортивные соревнования. Иногда выкраиваем недельку на дачу или небольшую поездку, но всё это максимум на выходные и если дома всё спокойно.

Три года назад мы взяли ипотеку на двадцать лет. Уже не было сил снимать квартиры, мотаться по знакомым и троим детям объяснять, почему мы опять переезжаем. Решили, что пусть лучше отдаём банку побольше, зато дети растут в своём доме, есть место для себя, и не надо всё время быть в подвешенном состоянии. Конечно, отпусков и путешествий нам особо не светит, ведь значительная часть зарплаты уходит на ежемесячный платёж по ипотеке в рублях. К тому же летом школа закрыта, и было бы не на кого оставить ребят. Зато так спокойнее знаешь, что они дома, в безопасности и на глазах у бабушки.

Тамара Сергеевна согласилась проводить лето с нашими детьми. Мы признательны, поэтому, когда едем к ней, всегда загружаем в багажник продукты, фрукты и обязательно оставляем ей немного денег, чтобы могли купить детям мороженое или что-нибудь вкусное. Свекровь никогда не тратит на внуков свои сбережения, говорит, пенсия у неё небольшая и мы её понимаем. Обычно даём наличными в руки всё равно дешевле получается, чем нанимать няню. В итоге все довольны, вроде бы.

Но тут объявился брат моей жены, Александр, у него тоже трое детей. На это лето он решил, что пусть и его дети поживут у бабушки. Они ещё маленькие, шкодливые, требуют постоянного внимания. Но ни продуктов, ни денег Александр с собой не привёз в итоге мы стали кормить и их ребятишек за свой счёт.

Это всё накапливается. Сколько раз просил жену поговорить с братом, но она не хочет ссориться, молчит или отшучивается. А мне не по себе почему я должен стараться ради того, чтобы другой человек мог отдохнуть или заниматься своими делами, не заботясь о детях? Как бы поговорить с ним по-мужски, по-русски, без крика и ругани

Долго думал. Может, иногда проще напрямую сказать, обсудить по-человечески без обид, что так нельзя семья семьёй, а справедливость никто не отменял. В конце концов, берегов тоже нужно знать.

Вот так снова убедился нельзя замалчивать то, что тревожит, иначе раздражение будет только расти. Лучше решить вопрос сразу по-русски, спокойно, уважая себя и других.

Мне 25 лет, и вот уже два месяца я живу с бабушкой. Тётя — её единственная дочь — внезапно ушла из жизни два месяца назад. До этого бабушка жила вместе с ней: один дом, одни будни, совместные молчания. Я часто навещала их, но у каждой была своя жизнь. Всё изменилось, когда бабушка осталась совсем одна. Потеря близких мне не чужда: мамы не стало, когда мне было 19. С тех пор я привыкла к жизни с ощущением пустоты. Отца я никогда не знала — не потому что есть какая-то тайна, его просто не было, и всё. Так что, когда не стало и тёти, я ясно поняла: теперь у меня осталась только бабушка. Первые дни после похорон были странными. Бабушка не плакала постоянно, но её боль была заметна в мелочах: медленно вставала, забывала выключить свет, бесцельно смотрела в одну точку. Я сказала себе, что останусь «на пару дней». А эти дни превратились в недели. И вот однажды, разбирая свой шкаф, я осознала — обратного пути нет, я остаюсь здесь. И, как обычно, не обошлось без мнений окружающих. Кто-то поддерживает: правильно, мол, как иначе оставить пожилую женщину, потерявшую дочь, одну. Другие считают, что я зря теряю молодость: мне бы сейчас путешествовать, встречаться, строить свою жизнь. Спрашивают, не тяжело ли мне, не чувствую ли себя в ловушке, не боюсь ли, что потом останусь одна. Но я вижу это иначе. Я работаю, экономлю, веду хозяйство, вожу бабушку по врачам, готовим вместе, по вечерам смотрим телевизор. Я не ощущаю, что жертвую чем-то. Я делаю выбор. Сейчас у меня нет партнёра, детей, не думаю о переезде за границу. Думаю о стабильности, о том, чтобы быть рядом, чтобы не повторять историю одиночества, которую слишком хорошо знаю. Бабушка — всё, что у меня осталось из родных. Нет мамы, тёти, отца. Я не хочу, чтобы бабушка провела последние годы в одиночестве, чувствовала себя обузой или спала с мыслью, что никому не нужна. Не хочу, чтобы она ела одна и засыпала в тишине. Возможно, позже я пойду своим путём: буду путешествовать, влюбляться, уеду. Но сейчас моё место — здесь. Не из чувства долга. Не из вины. А потому что люблю бабушку — и себя рядом с ней. А что бы сделали вы?

Сегодня я ушла из дома сына, оставив на столе пышущий жаром говяжий ростбиф и смятое на полу передник. Бабушкой я быть не перестала — я перестала быть невидимкой в собственной семье. Меня зовут Мария. Мне шестьдесят восемь, и три года я тихо управляла домом сына Ивана без оплаты, похвалы и отдыха. Я — та самая «деревня», о которой в России принято говорить с теплом, вот только сейчас на плечи старших вешают груз, а слова им не дают. Я из времени, когда дети обдирали коленки, а фонари означали, что пора домой. Кормить сына я сажала ровно в шесть — ешь, что положили, или жди утра. Воспитание было строгое, без тренингов — зато учило стойкости, уважению к труду, самостоятельности. Невестка Оля — человек хороший, заботливая мама для Ванечки. Но она боится всего — этикеток на еде, «неправильного» поступка, упрёков из интернета. В доме правит бал восьмилетний внук. Ванечка умён, добр, когда ему удобно — но слова «нет» не слышал никогда, не превратив его в торг. Сегодня — вторник, мой самый длинный день. Я с рассветом подняла внука, собрала в школу, пока родители вкалывают на офисную ипотеку, постирала, выгуляла собаку, разобрала продукты — где био-снек соседствует с макаронами из пятёрочки на мою пенсию. Я хотела уюта и приготовила старый русский ужин — жаркое из говядины с картошкой и морковью, чтобы по дому шёл вкус родных лет. Иван с Олей вернулись поздно, в телефонах и делах. Ваня на диване, тускло горит планшет: кто-то снова орёт про игру. «Ужин готов», — говорю. Иван сел, не отвлекаясь. Оля поморщилась: «Мы хотим есть меньше красного мяса. А морковь — она вообще органическая? Ваня ж чувствительный». «Это ужин», — сказала я. «Пища настоящая». Иван позвал сына. Ответ — с дивана: «Нет! Я занят!» При мне бы экран погас мгновенно. Сегодня — ничего. Оля пошла уговаривать. Торг, обещания, нежные слова. Ваня зашёл с планшетом, посмотрел на еду, отодвинул: «Фу! Хочу наггетсы!» Иван молчит. Оля идёт к морозилке. И тут во мне что-то сломалось — не злость, а тоска. «Садись», — сказала я. Она замерла. «Он будет есть то, что на столе, или уйдёт из-за стола», — спокойно сказала я. Иван поднял голову: «Не начинай! Мы устали — это не повод травмировать ребёнка». «Травма?» — удивилась я. «Уговоры ради наггетсов — это не жизнь. Вы учите его верить, будто все должны угождать его комфорту. Что чужой труд — ничто». «У нас мягкое воспитание», — холодно сказала Оля. «Это не воспитание. Это сдача позиций. Вы боитесь его недовольства и делаете его солнцем системы. Я здесь не семья — я обслуживающий персонал». Ваня закричал, швырнул вилку. Оля кинулась его жалеть: «Бабушка переживает, не бери в голову». Вот тогда и всё. Я сняла передник, сложила его рядом с не тронутым ужином. «Вы правы. Я правда переживаю. Переживаю, что мой сын стал сторонним в своём доме. Что ребёнок растёт без границ. Что мой труд никто не замечает». Я взяла сумку. «Ты уйдёшь?» — удивился Иван. — «Ты же завтра с ним!» «Нет», — ответила я. «Ты не можешь так просто уйти». «Могу». Я вышла на тихую улицу. «Ты нам нужна!» — позвала Оля. — «Семья должна помогать!» «Семья строится на уважении», — сказала я. — «А это — сервис, и он закрыт». Я поехала в сквер, в темноте открыла окно — вдыхать запах сырой травы. И вот они — светлячки, мигают в высокой траве, как в детстве, когда я ловила их с Иваном и отпускала: красивое нельзя держать в клетке. Я смотрю на их волшебство — а телефон вибрирует: извинения, упрёки, давление. Я не отвечаю. Мы перепутали: дарить детям все вещи — не то же самое, что дарить им себя. Мы меняем присутствие на гаджеты, а воспитание — на удобство. Мы боимся быть нелюбимы — но этим губим в детях силу. Я люблю внука настолько, чтобы дать ему право на разочарование. Я люблю сына настолько, чтобы дать ему взрослеть. И впервые за долгие годы люблю себя настолько, чтобы прийти домой, поесть в тишине и отпустить светлячков на волю. Деревня у нас пока закрыта — идёт ремонт. И когда она откроется вновь, вход туда будет только через уважение.