Телефон в гостиной звякнул резким переливом то ли колокольчик трещал, то ли знал о празднике заранее. Мир у Людмилы Сергеевны был пудровым, как накрахмаленная скатерть, и ожидание густое, словно густой кисель.
Вадюшка? Это ты?
Мама, привет. С юбилеем тебя…
Голос сына засыпанный сверчками на линии, из сырого подвала, будто оттуда пробрался, чуть виноватый и тёмный, как вода в подвале весной.
Мам, только не обижайся… Я сегодня никак. Ну вообще никак.
Салат с креветками на тяжелой старой фарфоровой плошке внимательно следил лишними глазами. Людмила Сергеевна молчала, ощущая, как жестяная тишина проходит через сквозняк.
Как так, Вадимка? У меня же ну, ты ведь помнишь Семьдесят. Юбилей большой.
Мам, я понимаю. Всё понимаю. Но тут дедлайн, паника, проект сдавать срочно если не я, коллеги меня порвут, партнеры уже хватаются за вила
Но ведь ты обещал…
Это не прихоть, мам. Это работа. Я не могу. Совсем. Обещаю, к тебе на неделе забегу, посидим Ладно? Всё, целую.
Отрезанные сонные гудки отстучали последние хлопоты.
Людмила Сергеевна отпустила трубку. Семьдесят лет будто кто-то прилепил к потолку огромную бумажную цифру, а она сама как будто стала частью, прикрученной проволокой к люстре.
Время вечернее заоконное вытекало как ржавый самовар. Зашла Лена с пятого этажа, принесла горькую плитку «Бабаевский», посидели, разлили по одной коньячку, «ну, за здоровье твое, чтоб мужики не нервировали». За окнами трещал кто-то большим сапогом по асфальту.
Праздник втиснулся в кухонный свет, стал маленьким, едва видимым, и не начался.
Время опрокинулось в поздний час халат байковый знакомым облаком окутал плечи. Людмила Сергеевна скользнула ладонью по экрану планшета, открыла «ВКонтакте» как будто проснулась не здесь, а внутри экрана, где чужие дачи и чужие дети похожи на её собственные.
Внезапно как выстрел цветной квадрат: страница Вероники, молодой невестки. Вероника, сияющая, вокруг сверкающий ресторан «Пушкинъ» или его тень: бархатные гардины, золото, официанты в перчатках, живые скрипки и бокалы с золотой крошкой.
Теща, Полина Андреевна жемчуг, розы, как вымахавшая метка чужого праздника, а рядом Вадим, её сын. Её мальчик. В светлом, с улыбкой крепко обнимает и светится. Счастье, скатанное на один вечер в элегантную коробку.
Под фотографией надпись: «Празднуем юбилей самой любимой мамули! 65! Перенесли на выходные для удобства»
Людмила Сергеевна вспомнила точно: у свахи был день рождения во вторник, неделей раньше.
Для удобства.
Они перенесли всё на её дату, затянули её юбилей на костях, как скатерть на столе.
На каждой фотографии Вадим веселится, поднимает рюмку с коньяком, смеётся до боли в зубах, смеётся громко, а на блюде устрицы, блюда ломятся.
Улыбающееся лицо ребёнка, который вырос и забыл.
Дело было не в ресторане, не в букете из алых роз в два человеческих роста.
Дело в том, что правда куда-то испарилась, растворилась, как коньяк: наглая, простая, липкая ложь.
Планшет хлопнул крышкой, будто тайная дверь в комнате. Запах несъеденного застолья заполз по углам. Семидесятилетие оказалось не событием, а помехой, датой для вычеркивания.
Утро понедельника встречало квашеным духом: праздник не пригодился. Холодец стеклянной коркой покрылся, салат с креветками рыдал майонезной слёзой, буженина стала скользкой.
Людмила Сергеевна мыла посуду и засовывала тарелки, одну за другой, в мусор как вычеркивала дни в календаре. В пакет полетели баклажанные рулетики, которые Вадик любил. Крошки собственного «Наполеона», фирменного.
С каждым выброшенным кусочком внутри что-то становилось пустым, тупым, тёмным.
Это была даже не обида аннулирование.
Всё произошло вежливо «форс-мажор», «горящие сроки».
Звонок раздался только в среду.
Мам, ну как ты, жив-здоров? тот же Вадим, только на ходу, задыхаясь в трубке.
Нормально, сын.
Я тебе подарок везу, успею только на четверть часа. Вероника потом меня подберет у нас билеты!
Билеты
Да, в этот новый театр, Ника купила заранее
Через час он появился коробка тяжёлая, глянцевая: очиститель-увлажнитель воздуха, с подсветкой.
С Юбилеем, мам.
Спасибо, коробка встала у стены.
Это Вероника выбирала, очень полезный аппарат! Для здоровья.
Он пил воду из-под крана, как будто торопился забыть дорогу сюда.
Мам, ты чего, даже поесть нечего не осталось?
Всё выбросила.
Вадим пожал плечами.
Надо было позвонить, я бы отвёз…
Смотрела ему в спину и думала усталость ли это, или что-то чужое поселилось в нем? Она, классифицированная идеалистка по внутренней базе, искала оправдания: может, Вероника заставила…
Но он молчал, и только ложь была между ними.
Вадим.
Что?
Я фотографии видела.
Он застыл, стакан сжал.
Какие?
У Вероники. Суббота. Ресторан.
Лицо напряглось и стало каменным, как старый бордюр.
Ну началось…
Ты говорил работа.
Мам, перестань! Какая разница?
Разница ты мне соврал.
Стакан грохнул о стол, вода плеснула.
Я не врал! Я за проект грыз землю, всю ночь! А в субботу праздник устроили матери Вероники. Я тут причём?
Ты мог просто сказать…
Чтоб ты потом всю неделю меня мучила?
Она слушала как будто кто-то плачет в груди беззвучно.
Мам, это моя семья, ты бы хотела, чтобы у меня с Вероникой проблемы были?
В этот миг его защита растаптывала её вину, старая игра.
Звонок Вероника приехала. Он схватил куртку.
Инструкция в коробке. Пользуйся.
Он выбежал. Она смотрела на кружок воды на столе и узел где-то под сердцем затягивался прочнее.
Дни тянулись как вязкая патока. Она распаковала подарок прибор зажужжал бездушным синим светом. Воздух стал чистым, стерильным, мёртвым. Её дом, пахнущий раньше старыми книгами, травами, духами «Красная Москва», казался чужим, стертым хлоркой.
Старалась привыкнуть не могла. Открыла форточку, в дом ворвался зимний холод, но даже с морозом этот стерильный воздух не стал роднее.
Воскресенье на полке фото: ей здесь пятьдесят, Вадик ещё студент, прижимается сбоку, улыбается мальчишески, на обороте: «Самой любимой мамочке на свете!».
Людмила Сергеевна сидела с этой фотографией, в тишине, где только гудел аппарат отчуждения.
Подарок не подарок, а откуп. Сын исчез. Вернулся другой не лгущий, а просто удобный. Всё её ожидание, все детские веры развеялись, как пыль.
Она звонила ему сама.
Вадим, зайди ко мне.
Мам, ну планы… Вероника…
Заедешь. Заберёшь подарок.
Что значит забрать?
Да то и значит.
Он пришёл злой, пунцовый. Она стояла спокойная.
Забери. Мне не нужен.
Ты вообще, мам? Это ж вещь дорогая!
Мое здоровье когда сын не врёт в день семидесятилетия.
Он отпрянул.
Опять про праздник? Да сколько можно!
Криминал не в застолье. Криминал лгать.
Я соврал, чтоб не расстраивать!
Соврал, чтоб удобно было тебе.
В этот миг зазвонил его телефон. «Котик» так была подписана Ника. Она слушала, как он лепетал в телефон, защищаясь перед теми, кого любил сильнее.
Когда он ушёл, она вынула вилку прибор замолчал. Дом постепенно пропитался своими старыми запахами.
Через день коробка у порога, как памятник. Вадим не забирает, ждет, что она сдастся.
Она заказала курьера, отправила аппарат сыну на его офис, в центре Москвы. Заплатила тысячу с мелочью, и коробку унесли чужие руки.
Вечером звонок. Вероника злым железным голосом.
За что вы так, Людмила Сергеевна? Двадцать тысяч подарок!
Подарок должен быть от души, не для расчёта.
Вы эгоистка, вот кто вы!
Она отсоединила трубку.
Поздно ночью Вадим, измятый, усталый, с чужими глазами.
Он сел за кухонный стол, опустил голову.
Мама, прости. Я не хотел
Но сделал.
Она говорила соври, и всё пройдет. А правду если скажешь, мама обидится.
Ты сам так думал?
Не знаю Я устал, мам… Хотел всем угодить.
Он почти тихо вздохнул, впервые без злости, только растерянно.
Она подошла, положила руку ему на плечо.
Не для прощения. Для поддержки.
Главное честно.
Просто посижу у тебя, ладно?
Сиди.
Она достала чайник, насыпала чая, отрезала кусочек оставшегося рулета.
Время прошло, и запахи снова вернулись книги, зверобой, валокордин.
Нет, Вадим не ушёл от Вероники. Всё остальное в жизни осталось прежним. Манипуляторы держатся за свое.
Но зашевелилось он стал приезжать, не по минутке на часы. Иногда творог, иногда вишневый пирог. Они молча пили чай на кухне, обсуждали понемногу прошлое.
Они не возвращались к лжи. Она перестала ждать извинений, перестала ждать как приговора просто жила. Смотрела не на мальчика на мужчину, любила его не за «идеальность», а за то, что он был её сыном, хоть и несовершенным.
Однажды, когда за окном падал крупный апрельский снег, у Вадима зазвонил телефон: «Котик». Он посмотрел, устало, и ответил.
Да, Ника. Нет. Я у мамы. Я сказал буду по субботам у мамы. Приезжу вечером.
Он положил телефон экраном вниз.
Извини, мам.
Все хорошо, сынок. Бери еще кусочек рулета.
В его взгляде была благодарность и покой.
Она знала ключ повернулся. Юбилей, который был не-праздником, стал началом новой, честной взрослой линии их жизни.
Сын больше не был мальчиком.
И она больше не тенью на фоне чужого торжества, а настоящей матерью, сидящей в своем мире под запахами детства.
