Сын не звонил три месяца. Я думала, что он просто занят на работе. В конце концов не выдержала поехала к нему без предупреждения. Дверь мне открыла неизвестная женщина и сказала, что живёт здесь уже полгода.
Если бы тогда я не села в автобус на Днепр, наверное, ещё долго бы убеждала себя в сказке: мол, Илья просто не находит времени.
Работа, проекты, молодёжь живут в бешеном ритме и иногда забывают позвонить матери. Так я думала. Но поехала. И то, что увидела перед дверью его квартиры, перевернуло мою жизнь.
Всё поначалу казалось невинным. Обычно он звонил мне по воскресеньям, ближе к обеду между моим борщом и его чашкой утреннего кофе. Иногда среди недели присылал смс: спрашивал, как давление, была ли я у врача, не шумит ли Марина с первого этажа. Обыденные вещи. После смерти Саши его звонки стали для меня глотком воздуха. Единственное, за что я держалась.
Шестьдесят два года, четыре года вдовой, тридцать с лишним лет проработала инженером-геодезистом в горисполкоме а потом вдруг пенсия, пустая квартира и тишина, которую нарушал только этот один воскресный телефонный разговор.
В мае Илья перестал звонить.
Сначала я даже не встревожилась. Неделя молчания решила, что просто забыл. Послала смс, он ответил коротко: «Много работы, перезвоню». Не перезвонил. Вторая неделя снова смс. «Всё хорошо, мам, поговорим». Потом молчание. Я звонила, он не отвечал, а когда отвечал, то уже спустя часы, чужим и скупым языком.
Однажды на гимнастике в доме культуры подруга Клавдия сказала мне прямо:
Раиса, езжай к нему. Что-то не так.
Может, у него появилась кто-то, а мне боится сказать, защищала я его, скорее себя, чем его.
Тем более должен бы был позвонить, пожала плечами Клавдия.
А я все откладывала. Илья не любил сюрпризов. Даже при жизни Саши, когда мы как-то приехали без предупреждения, перед его лицом пробежала тень вины словно поймали на чём-то страшном, а у него был просто беспорядок на кухне. Он был такой нуждался в личном пространстве. Я думала, я это понимаю. Или мне так казалось.
В августе я сломалась. Купила билет на автобус КиевДнепр, три с лишним часа езды. Взяла с собой банку домашнего варенья из абрикосов и кусок творожной запеканки Илья любил мой творожник ещё со школы. В дороге прокручивала в голове: скажу, что скучаю; что не прошу звонить каждый день, но раз в неделю ведь не так уж много прошу; что я ему мать, не обуза.
На лестничной площадке я оказалась в три дня. Третий этаж, дверь справа, коричневая коврик с надписью «Добро пожаловать» я подарила его Илье, когда он переехал.
Коврика уже не было.
На месте лежал неприметный серый коврик без единого слова. Я позвонила. Дверь открыла женщина молодая, лет тридцати, тёмные волосы коротко подстрижены, спортивный костюм, в руках чашка чая.
Здравствуйте, ищу Илью Ковалёва, сказала я, пытаясь сохранить спокойствие.
Женщина прищурилась:
Здесь никто с таким именем не живёт. Я тут снимаю с февраля.
Я стояла с творожником в пакете и банкой варенья, воздух словно вышибло из лёгких. Женщина Светлана, как позже представилась пригласила меня в квартиру, потому что вид у меня, наверное, был такой, будто я вот-вот упаду в обморок.
Всё было другим. Мебель новая, занавески другие, даже цвет стен. Ничего не осталось из того, что я помнила. Ни одного следа сына.
Светлана сняла квартиру через агентство. Хозяина не знала, только по посреднику. Дала мне его номер. Я позвонила сразу, сидя на том же диване, где всего полгода назад Илья пил чай.
Посредник подтвердил: Илья Ковалёв сдал квартиру в феврале. Нет, адрес для писем не оставил. Да, платит исправно, деньги приходят с украинского счета.
Я вернулась в Киев последним автобусом. Не плакала. Было слишком странно и непонятно на слёзы не хватило ни сил, ни мысли. Мой единственный сын, тот самый, который держал меня за руку на похоронах Саши, помогал разбираться с коммунальными платежами, который говорил: «Мам, ты всегда можешь на меня положиться», он уехал, сдал свою квартиру чужой женщине и не сказал мне ни слова.
Три дня я не звонила ему. Хотела, чтобы он позвонил сам. Но он так и не позвонил.
На четвёртый день написала коротко: «Я была в Днепре. Знаю, что ты не живёшь на Шевченко. Позвони».
Он перезвонил через час. Впервые за три месяца я услышала его голос не на автоответчике, а по-настоящему.
Мам, я прости. Надо было сказать.
Где ты?
Молчание. Глубокое, вязкое молчание.
В Познани. В Польше. С марта.
Я опустилась на стул у окна. За окном моя соседка Надежда развешивала бельё на балконе. Мир двигался как прежде, а мой мир рушился.
Илья говорил долго. О том, что после смерти отца ему стало душно. Что мои звонки, мои вопросы про давление, мои посылки с творожником всё это давило. Что не мог мне этого сказать, потому что знал это разобьёт мне сердце. Поэтому выбрал самый плохой выход уехать.
Мне казалось, если не уеду просто задохнусь, шептал он. Не из-за тебя, мам. Из-за того, что все ждали, что заполнил пустоту после отца. Что стал бы тебе опорой.
Я хотела кричать. Хотела сказать, что никогда его об этом не просила. Но если закрыть глаза и честно вспомнить разве я не звонила каждое воскресенье, не рассказывала о каждом дне, каждом докторе, каждом счёте? Как будто он мой муж, а не сын.
Я не сказала этого вслух. Ещё не могла.
Возвращайся на Новый год, выдохнула я.
Вернусь, мам…
Я отключилась и долго сидела одна на кухне. Тот самый творожник, что везла сыну, стоял на столе нетронутым. Я отрезала кусок и съела. Был вкусный. Он всегда был вкусный.
Илья приехал на праздники. Сидел за новогодним столом напротив меня на месте Саши, но уже не вместо него. Как взрослый мужчина, который причинил мне боль, но у него были свои причины. О Познани мы не говорили в новогоднюю ночь. Может, когда-нибудь поговорим. А может нет.
Клавдия иногда спрашивает, простила ли я ему. Не знаю, что ответить. Только теперь, когда он звонит по воскресеньям а звонит регулярно я стараюсь говорить короче. Чаще спрашиваю, как у него дела, и реже рассказываю о себе. Это мало. Но с чего-то надо начинать.
Иногда самая большая любовь матери к взрослому сыну отпустить. Даже если никто так и не научил её этому.
