Сын не звонил три месяца. Я думал: наверное, вся голова у него в работе. В конце концов сам решился поехать к нему без предупреждения. Дверь открыла чужая женщина и сказала, что живёт здесь уже полгода.
Если бы в тот день я не сел в автобус до Одессы, я бы, наверно, ещё долго обманывал себя мол, Павел просто занят, вот и не звонит.
Мол, работа, командировки, проекты молодёжь живёт быстро, занята собой и забывает родителям позвонить. Но я поехал. И то, что я увидел у дверей его квартиры, перевернуло мой мир.
Началось всё не с чего. Обычно Павел звонил по воскресеньям, ближе к обеду между моим борщом и его утренним кофе. Иногда в середине недели слал СМС спрашивал, как давление, заходил ли я к врачу, жалуется ли опять Клавдия Сергеевна снизу на соседей. Обыденные, тёплые вещи. После смерти Ольги, моей супруги, эти звонки для меня стали буквально дыханием. Единственным, что держало меня на плаву.
Шестьдесят два года, четыре года вдовства, тридцать лет работы в районном землеустроительном бюро а после этого пенсия, пустая квартира и тишина, которую нарушал только этот воскресный телефонный звонок.
В мае Павел перестал звонить.
Сначала я не волновался. Первая неделя подумал, забыл. Написал СМС ответил: «Много дел, потом перезвоню». Не перезвонил. Вторая неделя снова СМС. «Всё нормально, пап, потом поговорим». Третья тишина. Я звонил сам, не брал трубку. На сообщения отвечал спустя часы, коротко, будто чужой писал.
Мой друг, Игорь Петрович, с которым мы вместе делали зарядку в Доме культуры, посмотрел на меня и сказал:
Сергей, едь к нему сам. Что-то тут не то.
Может, у него девушка появилась, не хочет говорить, и сам не поверил своим словам.
Тем более мог бы позвонить, махнул рукой Игорь.
Я тянул. Павел не любил неожиданных визитов. Даже когда Ольга была жива, и мы приехали раз как-то без предупреждения, лицо у него было такое, будто мы его в чём-то ужасном застукали, хотя просто бардак был на кухне. Такой он любил своё пространство. Я вроде понимал. Или думал, что понимал.
В августе не выдержал. Купил билет на автобус Николаев Одесса, три часа дороги. Взял банку своего малинового варенья и кусок творожной запеканки Павел всегда в школьные годы её обожал. Еду, прикидываю про себя: вот скажу ему тоскую, не требую ежедневных звонков, но раз в неделю разве так много прошу? Я же не обуза, я твой отец.
Захожу на лестницу примерно к трем. Третий этаж, дверь направо, коричневая коврик с надписью «Добро пожаловать» я сам ему его подарил на новоселье.
Коврика не было.
Вместо него серая простая мат. Звоню. Открывает молодая женщина, лет тридцати, короткая стрижка, в трикотаже и с чашкой чая в руке.
Здравствуйте, я Павла Иванченко ищу, говорю, вроде сдержанно.
Женщина щурится:
Здесь никакого Павла нет. Я тут с зимы живу.
Стою с этой запеканкой в пакете и банкой варенья и дышать не могу. Женщина (она потом представилась Екатерина) впустила меня видимо, я выглядел так, что боялась, вдруг упаду тут же.
В квартире всё иначе. Мебель, занавески, даже стены перекрашены. Ни одной вещи, что я знал. Никаких следов сына.
Екатерина снимала квартиру через агентство. Хозяина лично не видела, всё через посредника. Дала мне номер. Позвонил сразу, с её дивана того самого, где ещё недавно Павел сидел.
Посредник подтвердил: Павел Иванченко сдал квартиру ещё в феврале. Адрес для писем не оставил. Платит, правда, стабильно, с украинской карты.
Вернулся я в Николаев последним рейсом. Не плакал. Был слишком поражён даже для этого. Мой сын единственный, тот самый, кто поддерживал меня на похоронах жены, помогал заполнять декларации, говорил: «Папа, на меня всегда можешь рассчитывать» уехал, сдал квартиру посторонней женщине и ни слова не сказал.
Три дня не звонил. Ждал, что он сам проявится. Не проявился.
На четвёртый день написал коротко: «Был в Одессе. Знаю, что не живёшь на Дерибасовской. Позвони».
Перезвонил через час. Первый раз за три месяца я услышал его голос живой, не запись.
Папа, извини. Я должен был тебе сказать.
Где ты?
Тишина. Долгая такая, неприятная.
В Праге я. В Чехии. С марта.
Я сел на табурет в кухне. За окном сосед кричал на кошку, а у меня внутри будто всё перевернулось. Павел говорил долго. Говорил, что после смерти матери почувствовал, будто задыхается. Что мои звонки, мои вопросы про здоровье, мои рассказы про ужин всё это стало тяжело. Сказать не мог боялся меня совсем сломать. Потому выбрал худший вариант уехать.
Мне надо было уехать, иначе задохнулся бы, сказал тихо. Не от тебя, папа от роли, которую примерил заменила маму, стал твоим собеседником, помогающим.
Хотелось кричать. Хотелось сказать, что я никогда этого не просил. Но когда закрыл глаза и честно вспомнил все эти воскресные разговоры понял, что нагружал его, будто он мой друг или жена, не просто сын.
Я промолчал. Не был готов к откровенности.
На Новый год возвращайся, сказал только.
Хорошо, вернусь, пап.
Я сидел на кухне долго. Запеканка, которую вёз в Одессу, стояла на столе целая. Съел кусочек сам. Вкусная. Всегда выходила.
Павел приехал в декабре. Сидел напротив меня там, где обычно была Ольга, но уже не как её тень, а как взрослый человек, уехавший не по злобе, а по нужде. Про Прагу за семью пирогами не говорили. Может, поговорим ещё. А может, и нет.
Игорь Петрович иногда спрашивает: простил ли я его. Не знаю, как ответить. Знаю только: теперь, когда он звонит по воскресеньям а теперь звонит точно, стараюсь разговаривать короче. Больше интересуюсь его делами, меньше рассказываю о себе. Это мелочь. Но с чего-то надо начинать.
Иногда самая большая любовь отца к взрослому сыну это отпустить его. Даже если никто тебя этому не учил.