Телефон зазвонил ровно в полдень, как дирижёр перед началом увертюры торжественно и раздражающе одновременно. Людмила Сергеевна быстро схватила трубку, по привычке пригладив невидимую складку на парадной скатерти.
Вадик? Сынок?
Мам, привет. Поздравляю тебя.
Голос Вадима был уставший, глухой, как будто он не по телефону звонил, а из бетонного погреба через трубу.
Мам, не обижайся. Я не смогу сегодня, срочно работа навалилась, вообще никак.
Людмила Сергеевна смотрела на салат с креветками, который шинковала с утра, как на змею: и страшно, и неприятно.
Как это не сможешь, Вадим? У меня, между прочим, семьдесят! Круглая дата.
Мамочка, ну ты же знаешь форс-мажор, Новый проект, сроки горят… У нас там такие «звери»-партнёры, что хоть в лес убегай. Всё на меня скинули.
Но ты ведь обещал…
Мама, это не блажь это работа. Не могу подвести столько людей. Просто физически не вырваться.
В трубке повисла пауза, с таким количеством помех, что хотелось почистить провод.
Забегу к тебе на неделе. Посидим, поговорим. Обязательно. Всё, целую!
Пик. Гудки.
Людмила Сергеевна медленно положила трубку.
Семьдесят лет. Горящие сроки.
Вечер прошёл как-то смазанно. Заглянула соседка Лена, принесла плитку «Бабаевского», они чокнулись рюмками «для настроения», хмыкнули друг другу в усы. Людмила Сергеевна рассказывала про сериалы типа весело, а на душе как хор батальных балалаек. Праздник потихоньку схлопнулся до размеров её чистой кухни.
Поздно вечером, переодевшись в свой любимый байковый халат, Людмила Сергеевна взяла планшет. Решила: ну хоть «ВКонтакт» пролистать.
Чужие дачи, котята, пироги.
Вдруг зарево на экране.
Страница Вероники, невестки.
Пост двадцатиминутной давности: ресторан «Пушкинъ», золотая лепнина, официанты в белых перчатках, музыка. Вероника вся нарядная, её мама, Полина Андреевна, сияет и держит свой громадный букет алых роз.
В центре Вадим. Её Вадим. В светлой рубашке обнимает тёщу и улыбается так, что навот голуби бы всплакнули.
Этот самый Вадик, у которого «звери» и «проект горит». Вот тебе и работа.
Людмила Сергеевна увеличила фото. Лица раскрасневшиеся, счастливые.
Подпись: «Празднуем юбилей нашей любимой мамочки! 65! Сдвинули на выходные, чтобы всем было удобно!»
«Удобно», ага.
Людмила Сергеевна отлично знала: у свахи день рождения вообще-то был во вторник на прошлой неделе. Они сдвинули. На её юбилей.
Она листала фотоальбом дальше: вот Вадим с бокалом коньяка, вот смеются с невесткой, на столе устрицы роскошь.
Она была не о ресторане, не о букете, который был больше неё самой. Дело было в этой будничной, уверенной лжи когда так привык, что и не замечаешь.
Планшет захлопнула.
Квартира с запахами холодца и буженины стала нежилой.
Её семьдесят лет стали просто неудобной датой.
Утро в понедельник пахло прокисшим салатом и бесхозным торжеством. Холодец не первой свежести, салат с креветками потёк слезой майонеза, мясо покрылось мокрым глянцем.
Людмила Сергеевна достала мусорное ведро. Такая вот юмористка вынеси юбилей в пакет!
Скребла: баклажанные рулетики в помойку; остатки «Наполеона» туда же. Каждый кусок отзывался тупой, нудной болью.
Это даже не обида. Просто вычеркнули. Софистично, со ссылкой на «форс-мажор».
Посуда отмыта, мусор вынесен. Осталось одно: ждать. Он же обещал на неделе «забежать».
Телефон звонит только в среду.
Мам, привет! Ну как ты? Прости, совсем закрутился.
Звонкий, усталый голос будто ничего не произошло.
Я в порядке, Вадим.
Я тебе подарок везу. Заскочу минут на пятнадцать, потом за мной Вероника заедет: у нас билеты.
Билеты?
Да, в театр, Вероника достала. Сам знаешь.
Через час Вадим уже был на пороге. Быстро сунул ей коробку тяжёлую, глянцевую.
С юбилеем! на автомате.
Очиститель-увлажнитель воздуха с ионизацией.
Спасибо, поставила коробку в прихожей.
Это Вероника подбирала. Крутая штука, для здоровья полезно.
Прошёл на кухню, сам себе налил воды из-под крана.
Мам, а поесть-то ничего нет?
Всё выбросила в понедельник.
Вадим скривился.
Ну даешь, мам. Я бы хоть что-то забрал
Смотрела ему в затылок. Всё ждала отговорок: невестка заставила, времени не было, не подумал…
Но он просто стоял и продолжал врать.
Вадим.
А?
Я видела фотографии.
Он застыл со стаканом в руке.
Какие фотографии?
Из ресторана, в субботу, у Вероники на странице.
Лицо у Вадима как плотник по руке попал: больно, но быстро собрано. Раздражён.
Ну началось…
Ты сказал: у тебя работа.
Ну мам, ну что ты… Какая разница?
Разница в том, что ты мне солгал.
Стакан с хлопком на стол: вода разлилась.
Да не врал я, у меня реально была работа! Всю пятницу пахал ночью!
А в субботу?
А в субботу Вероника устроила праздник её матери! Мам, ну ты знаешь Веронику ей всё нужно по высшему разряду. Я-то тут при чём?
Он разозлился не из-за слов, а потому что его застукали. Классика.
Ты мог просто сказать правду. Сказать: «Мам, я не приеду, мы идём к Полине Андреевне».
И что бы это изменило?! крикнул он. Чтобы ты потом мозг мне неделю пилила?
«Чтобы не пилила мозг».
Вот и вся причина.
Мам, это моя семья! Я должен был там быть! Ты хочешь, чтобы я с Вероникой ругался из-за этого?
Смотрит так, будто она виновата.
Звонил звонок в дверях.
Всё, Вероника приехала. Разберись с прибором. Я пошёл.
Осталась она одна на кухне. Смотрит на развод от стакана как на гравюру по предательству.
Попыталась поговорить, «по-человечески» провал. Он выбрал ложь, потому что так проще.
Неделя шла как в тумане. Людмила Сергеевна всё-таки распаковала подарок. Залила воду, сунула в розетку. Запыхтел, засветился синим глазком, загудел.
Это был не воздух это было отсутствие воздуха. Запахи книг, трав, «Красной Москвы» на лампочке заменились стерильным запахом больницы.
Свои запахи ушли, осталась чистота с привкусом хлорки.
Пыталась привыкнуть. Всё-таки для неё ведь выбирали…
Открыла форточку стало холоднее, но воздух всё равно был чужой.
В воскресенье решила перетрусить пыль в серванте. Наткнулась на рамку.
Фото: ей здесь пятьдесят, а Вадим молодой лохматый студент, счастливый как в двадцатиградусный мороз после бани. На обратной стороне: «Лучшей маме на свете! Твой сын».
Села на диван, смотрит на фото а в комнате жужжит аппарат, как злой дух.
Вот он её Вадим. Тогдашний, с мимозой и записками на стипендию. И вот чужой дядька с аппаратом «откупиться».
Подарок не для неё, а за неё. «Чтоб не достала».
Вера в то, что «он хороший, просто его вынудили» рассыпалась.
Взяла телефон.
Вадим, привет. Приезжай, пожалуйста.
Мам, у меня планы, Вероника…
Приезжай и забери подарок.
Пауза.
В смысле?
В прямом. Он мне не нужен, забери.
Коротко. Без крика.
Вадим пришёл через сорок минут зол, как взбученный директор. Мамаша явно с ума сошла.
А она стоит спокойно.
Не нужен мне этот аппарат, Вадим. Забери.
Ты издеваешься? Это дорогая вещь! Для твоего здоровья!
Моё здоровье это когда сын мне не врёт в день юбилея.
Он чуть не сел, как подкошенный.
Мам, опять ты за своё! Я же объяснял
Не объяснял. Накричал, ушёл.
И что ты прилипла к этому дню рождения?! Посидели у тёщи! Криминал что ли?!
Криминал врать.
Я соврал, чтобы тебя не расстраивать!
Ты соврал, чтобы тебе было удобно. Чтобы не пришлось объяснять, почему для тебя мама Вероники важнее.
Прямой удар.
Он хотел оправдаться тут звонит телефон. На экране: «Котик».
Мельком взглянул на неё, ткнул «ответить».
Да, Ника… Я у мамы Она устроила сцену из-за подарка
Пауза. Потом он сбрасывает вызов. Посмотрел на мать впервые не надменно, а с чем-то похожим на стыд.
Он стоял между двумя женщинами: спокойной матерью и женой с театральными билетами.
Мам, я
Езжай. Вероника ждёт.
Она молча отошла к окну, показывая: всё, разговор окончен.
Вадим схватил куртку и выскользнул за дверь.
Она дернула вилку аппарата из розетки. Комната сразу ожила запахами книг, трав и её домашних носков.
Два дня коробка «полезной вещи» стояла у порога как косой взгляд. Вадим не звонил, не приезжал ждал, что «мама остынет».
Людмила Сергеевна вызвала курьера. Продиктовала адрес офисный центр, где сын начальник отдела. Оплатила доставку, двое ребят вынесли коробку, и всё.
Она вернула им не вещь а их вычищенный от запахов, эмоционально стерильный мир.
Звонок вечером Вероника:
Людмила Сергеевна, что это за цирк? Курьер привез подарок в офис! Все видели! Мы за него двадцать тысяч рублей отдали!
Он мне не подошёл. Подарок это когда от души, а тут просто чтобы откупиться.
В трубке пауза. Потом вопль Вероники про эгоизм и испорченный проект. Она спокойно отключила звонок.
Поздно ночью приехал Вадим сам, один.
Прошёл на кухню, осунувшийся, усталый. Сидел молча, пока она не зажгла свет.
Она сказала: если я поеду к тебе, могу не возвращаться.
Я… мам, прости.
Он смотрел в стол.
Я не хотел тебе врать. Но соврал. Ника сказала, что если скажу правду обидишься, а так совру, и всё утрясётся. Так проще, мам.
Вот и вся паутина «проще».
Она сказала, что твой юбилей вообще не дата. Не то что у её мамы: статус, гости. У тебя только Лена-соседка…
А ты так считаешь?
Вадим долго молчал.
Я устал, мам. От всего этого.
Он зарыдал в ладони. Тихо и стыдно.
Прости, что не приехал. Я должен был.
Она смотрела на него. Это был её мальчик не злой и не подлый, а просто очень заплутавший.
Людмила Сергеевна положила ему руку на плечо. Не чтобы сразу простить, а чтобы дать точку опоры.
Вадим, тебе решать. Но со мной только честно.
Можно я немного посижу у тебя?
Сиди.
Она поставила на стол чайник и достала любимую чашку.
Я нам чаю сделаю.
Прошло полгода. Запах аппарата давно выветрился снова пахло книжками и зверобоем.
Вадим не ушёл от Вероники, но он стал приезжать. Не «на минутку», а со смыслом: с творогом с рынка или вишнёвым рулетом.
Они сидели на кухне, он рассказывал о работе, о мыслях купить новую машину, о жизни. О Веронике больше ни слова ни жалоб, ни лжи.
Людмила Сергеевна тоже изменилась не ждала звонка как помилования. В её жизни снова был просто взрослый сын, не ангел, а человек.
Обрели честность. Отношения не стали легче, но стали настоящими.
В одну из таких суббот чай, рулет, уют звонит у Вадима телефон. Экран: «Котик».
Он, не глядя на маму, вздохнул, нажал кнопку.
Да, Ника… Нет, я у мамы, сегодня суббота… Нет, не поеду, мы договаривались… Приезжаю вечером.
В комнате застыло напряжение.
Извини, мам…
Да ничего, Вадик. Положи себе ещё рулетика.
Он посмотрел на неё с благодарностью. И понял: то самое неприехавшее семьдесятилетие стало не концом, а отправной точкой.
Наконец-то вырос.
