Папина дача
О том, что их с отцом дачу продали, я узнал внезапно, как бывает только в кино. Звонил маме из Москвы в Ростов-на-Дону звонил с телеграфа, там часто бывали смешные накладки. Телефонистка ошиблась, случайно соединила меня с чьим-то разговором. Два города, две женщины, какие-то чужие важные новости. Но вдруг я понял это были мама и её сестра Мария, говорили о нашей даче. Продали, выгодно, теперь можно многое: даже мне послать немного денег. Шок! Давно не слышал вдруг маминых родных голосов сто двадцать километров провода, электрические сигналы, голоса на расстоянии. Никогда не любил физику: папа всегда заставлял учить, а я всё убегал в книги.
Папа, почему осенью такое солнце?
Какое, Данил?
Не знаю… Мягче, не как в августе.
Ну вот, опять физику не учишь! Положение солнца другое, лови яблоко! отец рассмеялся, кинул приплюснутое, красное яблоко.
Антоновка?
Нет, ещё рано, это «Коричное полосатое».
Откусил, хрустнул вкус лета, земля, дожди, медовый аромат. Яблоки, как и физику, знаю плохо. А это ведь проблема восьмиклассник Данил Соколов второй год влюблён в учительницу по физике. Всё кажется невозможным: законы материи, пространства не укладываются в головы, а в моей особенно. Отец всё понял по моим отсутствующим глазам и плохому аппетиту. Я, конечно, рассказал: всю ночь проплакал у него на коленях, мамы не было, отдыхала в санатории, старшая сестра училась в Питере.
На даче папа становился совсем другим: всегда насвистывал, словно счастливый. Дома никогда не напевал там солировали мама и сестра. Моя мама красавица, заведующая большой библиотекой военного городка, высокая, статная, с медной гривой волос, их она красила хной. Раз в пару месяцев выходила из ванной с тюрбаном, пахла травой и дождём. На маму всегда смотрели яркая, а папа старше её на десять лет, скромный, тихий. То ли мама так сказала на кухне сестре, а я услышал:
Николай у нас незаметный. Мужчина и не должен быть красивым.
Незаметный на фоне огненных маминых волос, громких поступков чинила посуду, шумела, требовала порядка. Комфорт она любила, а вот терпеть приходилось папиных солдатиков кто-то останавливался на ночёвку, кто-то искал работу. Папа служил в армии, был уволен при хрущёвском сокращении, майор. После армии работал главным механиком Саратовского телеграфа. Солдатики помогали ему строить дачу. Работали бесплатно, менялись, помогали копать целину. Маленький домик с верандой, я читал там летом, папа приносил миску смородины или клубники. Счастье было простым и спокойным. Маме дача была не в радость берегла руки, красивые, ухоженные, с крупными ногтями. Я любовался ими, а папа часто целовал.
Такими руками книги раздавать, а не землю пахать, смеялся папа, бросал взгляд на меня.
Первые капли сентябрьского дождя звонко, весело по крыше веранды. Я убрал книгу.
Даня, спускайся, мама с Марией приезжают, надо обед готовить! папин голос на даче звучал бодро.
А я медлил голова к небу, оно серое, набухшее, не грозовое. Лицо мокрое, руки сжал, чтобы согреться. С крыши видны солнца лучи, прорезающие облака физика забыта, жизнь идёт по своим правилам.
Первую неделю сентября в общежитии, потом на съёмной квартире с хозяйкой, другая комната студенты. Учёба, первые лекции литература, язык, преподаватели с харизмой. А вечером тоска по дому, друзей нет, всё чужое. По вечерам бродил по Тверской, чужая красота города, становилось холодно и одиноко. Не я спускался по Металлистов вдоль корпуса МГУ, не я брёл к новому дому, не я споткнулся, сбил себе ногу в новеньких лакированных туфлях. На кухне пахло папиными яблоками он привёз ящик хозяйке, благодарил её. Запах слёзы тянутся, душа рвётся на части.
В общежитии соседки из ГДР: Виола, Маги, Марион. К вечеру голова от немецкого языка болит, выходил во двор подышать. Они выбегали за мной, просили сигарет, потом обязательно отдавали рубль назад. Наши удивлялись, они же удивлялись папиным солёным помидорам ели с жареной картошкой. Когда мои запасы заканчивались, доставали свою колбасу, угощать не спешили. Май стажировка кончилась, уезжали в Германию, оставляли у мусорки груды зимней обуви немецкие сапоги все быстро разбирали тайком.
Даня, нашинкуй капусту, а я морковку соберу. Бульон уже сварился!
В миниатюрной кухне окна запотели долгий бульон. Огромный кочан капусты нежно-зелёные листья, взял один, вкусно, от земли всегда вкусно. Застучал нож капустный аромат наполнил кухню. Открыл окно запах осенних листьев, костра, яблок. Папа копал землю видел его со спины. Знал: болит спина, устал. Я выбежал, обнял его со спины, прижался. Он повернулся, молча обнял, поцеловал в макушку. Сестра приехала одна, мама осталась дома мигрень.
Прошли годы университет, женитьба, газета «Советский авиатор», первый папин инфаркт, рождение дочери и развод. Многое изменилось. Жена ушла к другому, я с двухлетней Маришей жил на съёмной квартире. Папа каждые две недели навещал, привозил продукты, играл с внучкой.
Даня, на маму не сердись, ей тяжело ездить, укачивает сильно… может, у неё кавалер появился.
Папа! Какой кавалер в вашем возрасте?!
Папа горько рассмеялся, замолчал. По нему видно совсем поседел, сел, даже перестал насвистывать.
Пап, отпуск с понедельника могу взять. Поехали на дачу, мы с Маришей, пока тепло?
Дача в октябре листвой засыпана. Последняя тёплая неделя, бабье лето. Топили печку, заваривали чай с листом смородины, я на скорую руку жарил драники. Папа сгребал листья, Мариша помогала, потом разбрасывала их и смеялась. На костре папа насвистывает. К вечеру костёр, улица пуста. Папа нанизывал хлеб на веточки, помогал внучке жарить, а я грела замёрзшие руки. Костёр всегда завораживает.
Вспомнил первый студотряд в Казахстане: пели у костра, ночная степь, аккорды гитары, лица они другие, чем днём, у каждого свои тайны и глубина. Там встретил будущую жену. На работе недавно партком вызывал рассматривали мою кандидатуру в партию. Сидел, зубрил устав КПСС, материалы съездов. А спросили кто виноват в разводе, кто морально неустойчив? Я чуть не расплакался. За меня внезапно вступился коллега: вскочил, прокричал:
Это собрание хамов, а не коммунистов!
Годы пройдут смешно вспомнить…
Костёр потушили, вечер пусто, тьма. Подъехала машина, хлопнула дверь мама в ярком пальто, сказал, её подвёз коллега. Мариша бросилась к бабушке, папа нахмурился, поцеловал маму неловко.
Кто коллега?
Николай, это неважно, просто подвёз!
За ужином разговор не клеился, Мариша капризничала, мама спрашивала о работе, была задумчива. Папа молчал, смотрел на маму, всё ниже опускал плечи. Вечер испорчен…
Через год папы не стало. Сердце, ушёл за два дня, как раз солнечный октябрь. На похоронах всё казалось нереальным. Я взял отпуск, уехал на дачу, Маришу оставил с бывшей. Всё валилось из рук, яблок невиданный урожай. Раздавал соседям, варил варенье с мятой и корицей, как любил папа. Приехал папин друг, Иван Алексеевич вместе ездили в Мичуринск за саженцами.
Дань, я дня на три останусь, перекопаю огород, деревья подрежу.
Иван Алексеевич, да что вы… Спасибо!
От его «Данька» слёзы, вдруг понял: необратимая сиротливость, папы нет и не будет, до этого ждал вернётся, всё наладится, будто страшный сон. Первая неделя не мог вспомнить утра, почему так плохо, а потом как цунами: папы нет. Потом накрыла вина не удержал его на земле.
Только не продавайте дачу, приезжать буду, помогать. Помнишь, эту антоновку мы вместе выбирали, когда ты был мальчишкой? Саша про тебя говорил, что деревья его переживут. Саженцы подбирал, я торопил, нервничал…
Иван Алексеевич работал три дня, перекопал, обрезал яблони, удобрил, перед крыльцом посадил три куста жёлтых хризантем:
Лучше бы раньше, но осень тёплая, приживутся. В память о Саше. Розы весной укроем.
Обнялись дождь моросил, Иван уходил, я долго стоял у калитки, смотрел ему вслед. Он оглянулся махнул рукой: иди в дом. Ветер захлопнул калитку, лепестки хризантем на ступеньках. Всё здесь его: дождь, деревья, земля. Значит, и он рядом, всегда. Я научусь всему, буду приезжать с Маришей до первых морозов, автобус два часа. Весной, как снег растает, может, отопление проведём, экономить начну. Поеду с Иваном Алексеевичем в Мичуринск за белой смородиной отец мечтал…
Полгода спустя, в апреле, когда сошёл первый снег, дачу продали. Узнал случайно опять на телеграфе, звонил домой из Мичуринска. В тесной телефонной кабинке, на полу саженец белой смородины, корни завернуты в старой мокрой майке. Тогда я впервые ясно понял: что бы ни происходило, настоящая жизнь всегда там, где хранятся наши корни. Всё остальное только шум дождя по осенней крыше.
И только теперь, после многих лет, я понял: бывает, что весь мир рушится, а твоя главная опора простые вещи, простые воспоминания, тепло родных рук. И если жить с этим, обязательно получится научиться быть взрослым и продолжать даже если дождь с утра, и старый сад остался в прошлом.
