Теперь можно жить
Мария стояла у края могилы и наблюдала, как гроб медленно опускают в землю.
Было холодно. Ноябрьский ветер теребил траурную ленту, продирался сквозь пальто, заставляя меня ежиться и поджимать плечи.
Рядом плакала тетя Лидия дальняя родственница, которую Мария видела в жизни считанные разы.
Мама держалась спокойно, только её пальцы, сжимающие мою руку, были словно лед.
Отец…
Я смотрел на гроб и никак не мог понять, что ощущаю.
Ничего.
Сухая, застылая пустота внутри. Как в заброшенном доме, где давно отключили отопление.
Хороший был человек, произнёс кто-то за моей спиной. Пусть земля ему будет пухом.
Я чуть не усмехнулся.
Хороший?
С чего они взяли?!
Видели его только на праздниках весёлого, трезвого, с аккордеоном, смеющегося. «Золотые руки», «главная душа застолья», «весёлый мужик».
И всё.
Они не знали, каким он был дома.
Я закрыл глаза, и память тут же подбросила картинку: мне лет семь, я просыпаюсь среди ночи от громкого шума. Отец ломится в прихожую, не попадая в дверь, от него пахнет перегаром и чем-то кисловатым. Мама пытается увести его в комнату, а он вырывается, размахивает руками, кричит: «Ты меня совсем не ценишь!» Я зажимаюсь, натягиваю одеяло до глаз, лишь бы ничего не видеть и не слышать.
А утром отец сидит на кухне с виноватым лицом, пьёт солёный рассол и говорит: «Извини, Мария, сорвался. Больше не повторится».
Но повторялось.
Всегда повторялось.
Я открыл глаза. Гроб уже засыпали, поверх холмика положили венки. Люди потянулись к выходу с кладбища. Мама взяла меня за локоть:
Пойдём, дочка. Идем на поминки
За поминальным столом я сидел чужим. Ел, кивал, отвечал на соболезнования. А внутри стучала одна мысль, от которой хотелось кричать:
«Почему я ничего не чувствую? Почему мне не больно?»
Вечером, когда все разошлись, мы с мамой остались на кухне. Пили чай, молчали. Потом мама сказала:
Ты знаешь, сейчас подумала Странную вещь.
Я поднял глаза.
Подумала, что теперь можно не бояться. Что он не упадёт где-то на улице, не замёрзнет, не пропадёт. Можно просто жить.
Я смотрел на маму и видел в её глазах тот же страх, что был у меня. Страх того, что внутри не горе, а облегчение.
Я плохая? тихо спросила мама.
Я сел рядом, обнял её за плечи.
Нет, мам. Мы не плохие. Мы просто устали.
До утра мы просидели так. Вспоминали. Не то, как он напивался, а совсем другое: как он собирал для Марии кукольный домик, как учил кататься на велосипеде, как однажды принёс с рынка огромный арбуз, и ели его втроём прямо на полу, потому что за столом места не хватало.
Он был разный. И это тоже правда.
Потом мама ушла спать, а я остался один. Взял телефон, набрал сообщение жене: «Я в порядке. Завтра буду».
И вдруг поймал себя на том, что впервые за много дней дышу спокойно. Без тревоги. Без ожидания звонка с плохими новостями. Без этого постоянного, выматывающего внутреннего напряжения.
Отец умер. И жизнь наконец стала ровной.
Я знал, эта мысль будет возвращаться. Что ещё не раз ночью будет мучить чувство вины. Что тетя Лидия и остальные родственники будут долго шептаться: «Какая носит холод внутри, даже слёз не было».
Но сейчас, в этой тихой московской квартире, где больше не пахло перегаром и не слышались ночные скандалы, я позволил себе одну минуту честности.
Прости, пап, сказал я в пустоту. Я тебя любил, честно. Но я так устал тебя ненавидеть.
Утром я уехал.
Долго смотрел в окно поезда на серые ноябрьские просторы, потом достал блокнот и записал ответ, который пришёл в голову:
«Дети алкоголиков не плачут на похоронах. Они уже выплакали всё за годы жизни рядом с этой бедой. Они не холодные. Они просто выжили».
Я закрыл блокнот и впервые за долгое время улыбнулся.
Поезд уносил меня в новую жизнь. В жизнь, где можно просто жить, не оглядываясь назад.
