Теперь можно жить
Светлана стояла на снегу у края могилы на Новодевичьем кладбище в Москве, наблюдая, как гроб ее отца медленно опускают в промерзшую землю.
Ветер срывал с головы платок, пронизывал насквозь старое пальто, заставляя дрожать от холода и не только от него.
Рядом, с красным носом, тихонько плакала тетя Лариса дальняя родственница, кого Светлана знала от силы пару раз в жизни.
Мать держалась удивительно спокойно, только рука, сжимавшая ладонь Светланы, была ледяная, как ломоть зимы.
Отец…
Светлана смотрела на черный гроб, пытаясь разобраться в своих ощущениях.
Пустота.
Звенящая, мертвенная как в квартире, где отключили отопление и давно вымерзло все тепло.
Хороший был человек, раздался голос старика за спиной. Царствие ему небесное.
Светлана едва не усмехнулась.
Хороший?
Откуда они знают?
Видели его на семейных праздниках, когда он был трезвый, шутил с гармошкой, угощал всех конфетами: «Золотые руки», «душа компании», «какой весёлый».
Но это была лишь одна сторона.
Они не знали, каким он был дома.
Светлана закрыла глаза и тут же, будто по заказу, нахлынуло воспоминание: она семилетняя, просыпается в ночи от громких криков. Отец, не попадая в дверь, качается в прихожей, пахнет алкоголем и чем-то острым. Мать едва сдерживает слёзы, пытается его уговорить пройти в комнату, а он кричит: «Ты меня не уважаешь!» Светлана жмурится, натягивает одеяло до лба, стараясь быть невидимой.
Утром отец сидит за кухонным столом, хмурый, пьёт рассол и бормочет: «Прости, доченька, не сдержался… Больше не повторится».
Но всё повторялось снова и снова.
Светлана открыла глаза. Гроб уже засыпали землёй, на холмик положили венки. Собравшиеся начали расходиться. Мать слегка коснулась её локтя:
Пойдём, доченька. Надо на поминки
За поминальным столом Светлана сидела, словно чужая среди своих. Тихо ела, кивала, отвечала на слова соболезнования, хотя внутри не прекращалась одна ужасная мысль:
«Почему мне не больно? Почему я ничего не чувствую?»
Вечером они остались вдвоём на маленькой кухне в квартире на Ленинградском проспекте. Пили чай, молчали. Вдруг мать тихо сказала:
Знаешь Сейчас подумала странное.
Светлана подняла взгляд.
Я подумала, что теперь можно не бояться. Не ждать, что он упадёт где-нибудь в снегу, замёрзнет на улице, или снова пропадёт на несколько дней. Теперь мы можем просто… жить.
Светлана увидела в матери тот же ужас, который чувствовала сама страх не горя, а облегчения.
Я плохая? прошептала мать.
Светлана пересела ближе, крепко обняла её за плечи.
Нет, мама. Мы не плохие. Мы просто очень устали
Они так просидели до рассвета. Вспоминали. Не то, как он напивался и устраивал скандалы, а другое: как мастерил для Светланы кукольный домик из фанеры, как учил кататься на велосипеде возле дома на Цветном Бульваре, как однажды купил огромный арбуз на Даниловском рынке, и ели втроём, сидя на полу, потому что за столом не помещались.
Он был разным. Это правда.
Потом мать ушла спать, а Светлана осталась одна. Открыла телефон, набрала мужу сообщение: «У меня всё нормально. Завтра приеду».
Она вдруг поняла впервые за много дней её дыхание спокойное, без тревоги, без ожидания очередного звонка с плохими новостями, без того изматывающего фона.
Отец ушёл. И стало спокойно.
Светлана знала эта мысль ещё будет возвращаться. Ночами будет просыпаться от вины. Тётя Лариса и другие родственники долго будут шептаться: «Какая черствая даже не плакала».
Но сейчас, в этой тихой московской квартире, где больше не пахнет перегаром и не гремят ночные скандалы, Светлана позволила себе минуту честности.
Прости, папа, сказала она в пустоту. Я тебя любила. Но я так устала тебя ненавидеть.
Утром она уехала.
В поезде на Киев длинными часами смотрела в окно на февральские замёрзшие поля, потом достала блокнот и записала мысль, что пришла к ней:
«Дети алкоголиков не плачут на похоронах. Они уже выплакали всё за годы жизни рядом с этой мужской слабостью. Они не черствые они выжили».
Светлана закрыла блокнот и впервые за долгое время улыбнулась.
Поезд уносил её в новую жизнь. В ту, где можно жить без страха.
