Санитарка, женщина с измотанным, обветренным лицом и глазами, потухшими от бесконечного созерцания чужих страданий, неуклюже передала прозрачный пакет Агнии из одной утомлённой руки в другую. Полиэтилен зашипел, нарушив гробовую тишину старого лифта. Внутри, словно издёвка, ярко выделялись детские мелочи крошечный розовый комбинезон с зайчиками, распашонка с вышивкой «Я мамино счастье», и белая с голубой каймой упаковка подгузников. На ней крупной цифрой «1» бросался вызов новорождённым, только что вступившим в мир.
Лифт, скрипя изношенными тросами, медленно опускался на первый этаж, и с каждым пройденным уровнем сердце Агнии сжималось всё сильнее, превращаясь в беззащитный комок боли.
Ничего, девочка, голос санитарки прозвучал хрипло, будто скрип несмазанной созвездной двери в пустом доме. Ты молодая, крепкая. Ещё рождаешься. Всё образуется всё наладится.
Она бросила на Агнию быстрый, исподлобный взгляд, полных неловкого сочувствия и желания скорее завершить мучительный спуск.
Есть старшие дети? спросила она, заполняя тяжёлую паузу.
Нет выдохнула Агния, глядя на мигающие кнопки этажей. Её голос был пуст, безжизнен.
Это сложнее продолжила санитарка. Что решаете? Хоронить будете или кремировать?
Будем хоронить, отвернулась Агния, поджав губы до белизны. Её взгляд утонул в грязном, исцарапанном зеркале лифта, где отражалось её собственное, чужое лицо бледное, опустошённое.
Санитарка поняла, почти профессионально вздохнула. Она видела таких тысячами: молодых, старых, сломленных. Жизнь в этих стенах делилась на «до» и «после». Для Агнии только что наступило то самое «после».
Её привезли из роддома в одиночку. Не было конвертов с розовыми или голубыми лентами. Не было радостного хлюпа из-под заботливо укутанного уголка. Не было улыбок, поздравлений, тревожных, но искренних взглядов родных, пахнущих зимними гвоздиками. Был лишь муж, Максим Петров, стоявший у подножия больничных ступенек с опущенными, полными вины глазами, сгорбленный, будто несший тяжесть мира на плечах. И была ужасная, обжигающая льдом изнутри пустота, звенящая в ушах и не дающая вздохнуть.
Максим обнял её скованно, неуверенно, как чужой человек, боясь прикосновением усилить боль. Его объятия не согревали. Это была лишь формальность, ритуал, который нужно было выполнить. Без напутствий, без памятных фото у выхода, они молча покинули здание родильного дома. Двери за ними хлопнули, будто навечно закрыв одну главу жизни.
Я уже кхм запнулся Максим, запуская машину. Двигатель отозвался глухим, безжизненным рычанием. У ритуальщиков у этих стервятников всё заказали на завтра. Но ты, если захочешь, можешь внести коррективы. Белый венок выбрал, маленький, а гроб бежевого цвета с розовыми он замолчал, проглотив ком в горле.
Не важно, перебила его Агния, уставившись в запотевшее стекло. Я не могу сейчас об этом говорить.
Хорошо. Кхм он снова прокашлялся, нервно сжимая руль.
Как ярко и предательски счастливо светило декабрьское солнце! Оно отражалось в лужах, ослепляло глаза, играло бликами на стеклах проезжающих машин. Оно кричало о жизни, которой уже не стало. Где же ветер, где хлёсткий ледяной дождь, где мокрый, противный снег, падающий в лицо, как кара Божья за грехи? Так было бы правильнее так было бы честнее. Они безмолвно проехали КПП и выкатились на залитую солнцем улицу. Агния, с какойто запоздалой, абсурдной жалостью, взглянула на грязный и солёный след под их машиной.
Ох, какая же она грязная
Забыл заехать на мойку. Три дня назад хотел, да тут кхм всё случилось.
Ты заболел? обернулась к нему Агния.
Нет. С чего ты взяла? он кашлянул. Просто нервы. Горло от нервов.
Они поехали. Мир вне машины не изменился. Тот же Киев, те же улицы с окурками, прижатыми к бордюрам, голые, тощие деревья на фоне унылых хрущёвок. Бесконечно синее небо без облаков. Ржавый забор школы, недавно исписанный свежей краской признание в любви. Голуби, взъерошившись, сидели на проводах. Серая, бесконечная лента асфальта, уводящая в никуда. Всё оставалось прежним, и это было невыносимо.
* * *
Ещё на третьем месяце беременности Агния почувствовала недомогание. Сначала простуженное горло, потом температура, потом жар и ломота. Сначала подумала, что это простуда, потом грипп. Врач выписал лекарства, успокоил её: «ничего страшного, малыш в полном порядке». После выздоровления на спине появилась странная сыпь. Инфекционист посмотрел и сказал, что это герпес, прописал тяжёлые противовирусные. Таблетки не помогли. Другой врачдерматовенеролог отверг диагноз, назвал его аллергической реакцией, выписал безвредную мазь, и сыпь исчезла. Так, на первый взгляд, проблем со здоровьем больше не было. Агния с облегчением ждала родов, покупала приданое, обустраивала детскую.
В день, когда начались схватки, они были слабыми, едва ощутимыми, но Агния, помня наставления, решила ехать в роддом.
Расширения нет вовсе, заключила дежурная акушерка после осмотра. Это ложные схватки. Нужно успокоиться, пока шейка не начнёт раскрываться.
Ей дважды ввели капельницу с препаратом, подавляющим родовую деятельность. Но схватки усиливались, становясь всё более болезненными. Ночь пролетела в мучениях, утром вновь осмотрели раскрылось. Решили ускорить процесс, проколоть плодовый пузырь.
Вода нормальная? спросила Агния, стараясь говорить ровно. Да, светлопрозрачная, без зелени, успокоили её. Всё в порядке.
Потом включили другую капельницу для стимуляции. Час, второй, третий Боль стала адской, всепоглощающей. Через шесть часов монитор кардиотокографии показал тревогу сердцебиение плода замедлялось. «Гипоксия», прошептала акушерка. Врач, приблизившись, положил руку на потный лоб Агнии: «Состояние ребёнка ухудшается, есть риск. Предлагаем кесарево». Агния, уже не в силах сопротивляться боли, кивнула.
Операция прошла быстро и, по словам врачей, успешно. На свет появилась девочка крошечное, сморщенное личико, тёмные волоски. Её положили к маме на грудь на мгновение, и всё счастье длилось пять минут. Затем Агния увидела дочь лишь через сутки в реанимации, окружённую датчиками и трубками, подключённую к ИВЛ. Из лёгких ребёнка сочилась алая кровь.
Пневмония, объяснил заведующий, уклоняясь от взгляда. Инфекционная. Вероятно, вода была заражённой, возбудитель тот же, что и у вас в беременности. Бороться трудно.
На третий день, когда состояние крохи стабилизировалось, Агния сидела в палате, изматываясь, пытаясь откачать драгоценное молозиво. Она молилась всем святым, которым могла довериться. Максим, впервые за годы, отправился в церковь, чтобы зажечь свечу. Позже он должен был заняться странным, суеверным делом изменить имя малышка. Дальняя родственница, старая сноха, шепнула, что имя может не подойти Глупость, но в тот момент любой луч надежды был нужен. Они выбрали новое имя по святым, сильное, древнее. И в тот момент, когда Агния была уверена, что ребёнок выживет, вошёл главный врач и, мягко, но настойчиво, остановил её руку.
Мне очень жаль, Агния, сказал он, глядя мимо неё в стену. За этими словами последовали длинные, уклончивые медицинские объяснения, где исчезал главный смысл: конец. Всё кончено.
* * *
Мелькали лица за серыми стёклами встречных машин. Незнакомцы, равнодушные, спешившие по своим делам. В её машине должно было быть трое, но снова остались вдвоём. Как всегда лишь пустота между ними.
«Мне очень жаль какая пустая, заезженная фраза!» бушевало в Агнии. «Как теперь жить? Как дышать, если весь мир замер, остановился в тот переломный момент, натянутый, как тетива, готовый лопнуть от напряжения?!»
Родственники, приехавшие поддержать, указывали пальцами на врачей, требовали судить, наказывать виновных, искать правду Но Агния, погружённая в бездну скорби, ничего не хотела. Ей было тяжело даже шевельнуться. Любое движение, слово, мысль требовали нечеловеческих усилий. Она решила, что после новогодних праздников вернётся к работе. Сидеть дома, окружённой детскими вещичками, которые рука не могла ни раздать, ни выбросить, было равно сумасшествию.
Новый год и Рождество они встретили у её родителей в тихом заснеженном поселке. Тишина там была оглушающей. В сочельник, под Рождество, решили зайти в баню, чтобы смыть городскую и больничную скверну. Сначала парились мужчины Максим и отец. Оставшиеся долго. Агния с мамой попали в баню лишь после полуночи. Изза швов Агнии нельзя было париться, но маме, суеверной и впечатлительной, было страшно идти одна в тёмный сад, где стояла баня, и Агния пошла с ней, закутавшись в старый махровый халат.
Баня была тёплой, натопленной, пахла берёзовым веником и сухим деревом. Мама, уже пропаренная, вышла к Агнии в предбанник, где та сидела на широкой лавке.
В эту ночь начинаются рождественские гадания, знаешь? сказала мама, обмахивая полотенцем. Помню, в молодости с девчонками ставили зеркала, зажигали свечи гадали на жениха.
Агния вдохнула горячий, целебный воздух, который пришёл вместе с матерью. Тепло и усталость унесли её к сонливости.
И что? Правда бывает?
Ой мама замялась. Однажды ставили два зеркала друг напротив друга в полной темноте, ждали А потом мне показалось, что в глубине этой зеркальной бесконечности чтото шевелилось. Чёрная неясная фигура приближалась к нам! Мы, дураки, запищали и разбежались. С тех пор я больше не гадала. Хочешь, попробуем сейчас на кофейной гуще?
Ни за что! отреклась Агния.
Она помогла маме обмыться и та, уставшая, направилась домой.
Иди, мама, тихо сказала Агния. А я подожду здесь ещё немного. Хочу побыть одна.
Мама кивнула, поняв её, и ушла. Одна оставалась в предбаннике, где скрипела старая половица, словно дерево отдавалось жару. По углам висела пыльная, седая паутина. За заиндевевшим окном тишина, снег и ветви вишен, укутанные в белое. Тягучая, как смола, тоска не отпускала её сердца. Она лёгла на тёплую скамью, стараясь ни о чём не думать, лишь слушая, как потрескивают угли в печи, как скрипит старый клен за стеной, как гудит в ушах тишина. Постепенно, незаметно, она дрёмала. Грань между реальностью и сном стерлась, и её унесло в долгий, насыщенный, но короткий сон.
Во сне она была в своей квартире в Киеве. Солнечный свет заливал гостиную. Она подошла к детской кроватке, которую с Максимом выбирали с любовью белой, с резными балясинами. На простыне чтото шевельнуло, послышался тихий звук. Сердце её замерло. Она наклонилась, заглянула внутрь. На розовой простыне лежала её дочь крошечная, новорождённая, с темными волосками, сморщенное личико. Девочка повернула голову и посмотрела прямо в неё своими огромными синими глазами, а затем… улыбнулась. Беззубой, ангельской улыбкой.
Мама, произнесла она кристально чистым голосом, будто ребёнок уже говорил.
Агния была поражена. Девочка снова открыла рот, и из него потекла речь, ясная и чёткая, как у взрослой. Агния, не в силах пошевелиться, ощутила в душе бурю надежды. Может, всё это лишь сон? Может, весь тот кошмарный месяц, боль, утрата лишь страшный сон, а наяву всё в порядке? Но младенцы не умеют говорить! Эта мысль, как удар молнии, пронзила её, и она разрыдалась.
Девочка снова улыбнулась, её голос стал кристальночистым.
Мамочка, пожалуйста, не плачь, прошептала она. Всё будет хорошо, поверь мне! Ты будешь счастлива. У тебя будет дочь. Назови её Настя. И не переживай, всё будет в порядке. Я всегда с тобой.
Она протянула крошечную ручку, и Агния проснулась. Резко, с одышкой, на скамье в предбаннике, по её лицу текли горячие слёзы. Она ощутила, как тяжёлая, как камень, гора упала с её плеч, раскатившись в мелкий песок, в котором ещё предстояло копаться Но первый, самый тяжёлый камИ, обретя в себе вновь силу, она шагнула навстречу новому дню, зная, что её воскресшая Настя навсегда будет светом её души.
