Сообщение от невестки пришло в семь утра. «А вы почему не были на крестинах малыша?» Я перечитала его три раза, прежде чем поняла — это не шутка.
Открыла фото. Церковь где-то на окраине Ростова, свечи, золотое обрамление иконостаса.
Мой сын Андрей держит белую крестильную рубашечку. Рядом стоит Кристина, его жена. А у неё на руках — ребёнок в кружевном конверте.
Мой внук. Крещён. Без меня.
Позвонила. Два гудка и тишина. Сбросил.
Написала: «Андрей, что это за фото?» Сообщение повисло без ответа, потом увидела две галочки — прочитано. И ничего.
Сидела за кухонным столом в своей квартире на четвёртом этаже по улице Левобережной в Ростове. Радио играло утренние новости, за окном троллейбус номер девять сворачивал на津имовскую.
Заварила чай, но не сделала ни глотка. Он так и остыл в стакане, пока я наконец не встала и не сняла с крючка ключи.
Тот тяжёлый, латунный, с пластиковой накладкой — от квартиры в Александровке, которую купила двенадцать лет назад на деньги после развода с отцом Андрея.
Должна была стать моей пенсией. Планировала сдавать её и добавлять к учительской зарплате, пока не придёт время туда переехать.
Но после свадьбы Андрей попросил: «Мама, дай нам там пожить. Два года, максимум три. Накопим на первый взнос по ипотеке».
Согласилась. Без арендной платы. Пусть молодые встают на ноги.
Три года прошло, потом четыре. Кристина решила, что кухня «депрессивная» и «как из девяностых». Сделала ремонт.
Сама выбирала плитку в «Леруа Мерлен», сама платила бригаде. Сто двенадцать тысяч рублей.
Потом замена окон, потому что «тянет с балкона». Потом кроватка для ребёнка, потому что Кристина хотела дубовую, за шестнадцать тысяч.
Я платила, они говорили «спасибо». А потом перестали брать трубку.
Поднялась на лифте на седьмой этаж. На лестничной клетке пахло свежей штукатуркой, кто-то делал ремонт в соседней квартире.
Остановилась перед дверью номер 34. Изнутри лилась музыка, тихая, такая для кормления ребёнка.
Заскрежетал замок. Ключ подошёл. Замки не поменяли — а зачем, я ведь всегда была тихой.
В прихожей ударил запах ванили и детской присыпки. На полу лежали детские носочки, у стены стояла тёмно-синяя коляска с биркой. Покупка с прошлой субботы.
Из кухни донёсся голос Кристины:
— Андрей, дай мне молоко, только подогретое, не холодное.
— Так я же подогреваю.
— То не подогревай, а поменяй на тёплое.
Зашла на кухню. Кристина стояла у столешницы и размешивала что-то в бутылочке, волосы собраны, на себе спортивный костюм с розовой надписью. Андрей копался в холодильнике.
Заметил меня первым. Заморгал, будто увидел привидение.
— Мама?
— Доброе утро, Андрей.
— Что ты здесь делаешь?
— Пришла внука увидеть. Раз на крестины не позвали.
Кристина вздрогнула, отставила бутылочку и посмотрела на него с укором, словно это он меня впустил.
Андрей сглотнул, так же, как в детстве, когда я ловила его на лжи.
— Мама, мы хотели…
— Что? — перебила я. — Пригласить меня на год? На первый класс?
Кристина шагнула в мою сторону и вытерла ладони о штаны.
— Мы не хотели вам говорить. Ребёнок был слабенький, нужен был покой.
— Моё присутствие этот покой разрушает?
— Вы… — замялась, но лишь на миг. — Вы тяжёлый человек. Контролируете всё. Звоните, спрашиваете, советуете. Я при родах не хотела стресса.
— Не звонила одиннадцать месяцев. И не приезжала, пока не увидела крестины в интернете.
— Ну вот видите. Снова приехали с претензиями.
Из спальни донёсся тихий плач младенца. Сердце подскочило. Сделала шаг в ту сторону, машинально.
Кристина встала передо мной, разводя руки.
— Прошу туда не заходить.
— Это мой внук.
— Это мой сын. И вы его не увидите.
Посмотрела на Андрея. Стоял у холодильника и смотрел в пол, будто считал линии между плиткой.
Отозвался только тогда, когда Кристина бросила ему резкое:
— Андрей! Сделай что-нибудь!
Тогда он двинулся. Схватил меня за плечо, сильно, чуть выше локтя. Не чтобы остановить, а чтобы вывести.
Боль пронзила руку, потому что дёрнул в неправильную сторону, так выворачивают ручку в испорченной двери.
— Мама, пожалуйста, иди.
Выдернула руку. Не успел среагировать, потому что уже держала сумку обеими руками, а голос затвердел.
— Убери руку.
Он отдёрнул ладонь, будто обжёгся о чайник. Кристина улыбнулась довольно.
— Вот именно. Идите уже. У Андрея теперь своя семья. Настоящая.
Не ответила сразу. Расстегнула сумку и достала блокнот, который носила годами, с записями дат и сумм. Открыла на букве «А» как Александровка.
Вырвала лист и положила на комод в прихожей, рядом с соской и чеком из аптеки.
— Что это? — спросил Андрей, вдруг насторожившись.
— Счёт.
— Какой счёт?
— Фыркнула Кристина. — Вы нам приказываете платить? За что?
— Аренда квартиры в этом районе — двенадцать тысяч в месяц, в зависимости от состояния. Это состояние вы поднимали за мой счёт. Живёте здесь три с половиной года.
— И что? — Кристина скрестила руки на груди.
— Нет. Мне платить не надо. Вы мне верните квартиру. В четверг в шесть вечера.
Повисла тишина. Такая, в которой слышался только холодильник и тонкий скулёж ребёнка в спальне.
Андрей побледнел, как мел, Кристина же подняла подбородок.
— Не успеем. У нас договорённость. Устная. И ребёнок маленький.
— Договорённость была: два года, пока не накопите. Три года назад она закончилась. А устная договорённость действует в обе стороны. Я её тоже разрываю. Письменно будет в ближайшие дни.
Андрей протянул руку за бумагой, но я забрала её первой и всунула ему в карман худи. Так, чтобы почувствовал через ткань, как бумага шуршит.
— Это твоя копия. Надеюсь, понадобится.
Вышла, прежде чем Кристина успела что-то сказать. В лифте оперлась на стенку и на миг не поняла, дрожу я, или трясётся весь дом.
Домой не поехала. Поехала к нотариусу, тому самому, что оформлял документы на квартиру.
Попросила подготовить уведомление о разрыве договора безвозмездного пользования и требование освободить помещение в течение четырнадцати дней. Заплатила пятьсот рублей. Столько стоило спокойствие совести.
Потом решила сделать то, чего не планировала. Поехала на Северное кладбище, к матери.
Стояла над могилой и сказала ей то, чего не говорила никогда: «Ты была права. С людьми надо с квитанциями».
На следующее утро позвонил Андрей. Впервые за три недели я ответила с ровным, спокойным сердцем.
— Мама, ты сошла с ума? Правда хочешь нас выгнать?
— Не выгоняю. Принимаю возвращение. Собственник имеет на это право.
— Но куда мы пойдём? С ребёнком?! — голос у него задрожал, впервые за долгое время прозвучал как мой сын, а не как чей-то муж.
— К тестю с тещей. Кристина говорила, что её родители сдают комнату в Аксае. Точно вас примут.
— Мама, это не по-человечески!
— Не по-человечески было то, что сказала Кристина. При тебе. А ты стоял и смотрел в пол.
Замолчал. В трубке слышала улицу, автобус на ближайшей остановке, какого-то ребёнка, плачущего где-то в отдалении.
— Верну тебе деньги за ремонт, — сказал тихо.
— Не нужны мне деньги. Нужно, чтобы ты начал платить за себя. Такой я тебя воспитала.
Сказала это спокойно, без торжества. Потом положила трубку и зашла в банковское приложение. Заявку на продажу квартиры подготовила в тот же день, ещё до уроков.
В четверг вернулась к двери номер 34. На коврике всё ещё лежал тот самый рекламный пакет из пиццерии, нетронутый уже неделю.
Ключ заскрежетал. Внутри витал запах средства для пола и молока. В гостиной стояла пустая рамка из-под свадебного фото, а на столе — детская кофточка, которую не успели упаковать.
Говорят, уехали в Аксай, к тестю с тещей. В квартиру не вернулись.
Поменяла замки. Достала из сумки листочек с записанной суммой сто двадцать тысяч рублей, которую когда-то одолжила им на свадьбу, и бросила в шредер.
Потом помыла окна, открыла балкон и позвонила риелтору. Договорились на пятницу, на одиннадцать утра.
Пришла в сером пальто и сразу достала планшет, чтобы занести объявление. Когда ей сказала: квартира сорок семь квадратов и балкон на юг. Цена — четыре миллиона двести тысяч рублей.
Риелтор посмотрела на меня, будто хотела спросить, почему так низко, но не спросила. А я не договорила. Это была моя цена. За то, что я себе вернула.
Возвращаясь, прошла мимо храма на улице Пушкинской. Остановилась на миг перед воротами, где когда-то крестили Андрея, и увидела в окне свечу, зажжённую для кого-то другого.
Не зашла внутрь. Села в троллейбус. В кармане лежала квитанция от нотариуса и телефон, в котором уже никто мне не звонил.
И впервые за одиннадцать месяцев я не проверяла, не пришло ли сообщение.