В этом странном полусне я оказался в огромной, бесконечной кухне, где потолок плавно превращался в облако киевской надписи «», а окна открывали виды на Лисичанский пруд, сверкающий как забытая монета. Я, Михаил Иванов, 54летний разведённый мужчина, слушал, как передо мной стоит женщина с глазами, похожими на раскалённый кристалл из Одессы, и произносит слова, которые в обычной реальности звучали бы как простое отторжение.
Ты хранительница очага, заявила она, бросая в меня взгляд, будто я лишь крошка в её огромной семье. А я должен быть добытчиком, но, увы, ты пополамщик. С такими жить нельзя, а тем более позволять им размножаться.
Я попытался понять, где же проскользнула крошка логики в этой грёзе.
Я предлагаю обычные, взрослые отношения, сказал я, чувствуя, как моя речь разбивается о стену её хладнокровия.
Нет, Михаил, улыбнулась она, и её улыбка отливала холодом, будто в ней отразилось отражение морозного Днепра. Ты предлагаешь удобный для себя сценарий, а не реальное партнёрство.
Я вспомнил, как в той же реальности я познакомился с Василисой в сети, где её профиль светился мягким светом, как фонарь над Петровским мостом. Ей 49, работа стабильно, и её голос, когда она говорила по видеосвязи, звучал, будто ветер, шуршащий по листьям лип в парке Святошинского леса. Мы переписывались недели, встречались в маленьком кафе на Печерской, где кофе пахло дождём, а разговоры казались теплыми, как лавандовый чай в полночный час.
Я сразу обозначил свои взгляды, потому что в пятьдесят четыре года уже не осталось места для романтических сюрпризов. Я сказал, что мне нужны спокойные отношения без требований «докажи любовь» и без попыток вытягивать деньги, будто я банкомат с ножками, который уже не желает работать без перерыва.
Однажды, в её квартире просторной трёхкомнатной обители в Днепре, где стены, казалось, шептали старинные сказки мы пили вино, и разговор плавно скользнул к совместному проживанию.
Смотри, начал я, глядя на её массивный стол, покрытый скатертью из старой украинской вышивки, можем жить у тебя, а мою однушку сдавать. Деньги от аренды пойдут в общий бюджет, коммунальные платежи делим пополам, а продукты каждый за себя или в общий горшок.
Она поставила бокал на стол и, будто из тени, спросила:
И что дальше?
Деньги идут на продукты, коммунальные услуги делятся, всё честно, ответил я, чувствуя, как в комнате поднимается лёгкая дрожь.
Тогда её лицо сменилось, будто в нём отразились тени киевского подземелья. Теплый интерес исчез, и на его месте появился иной свет.
То есть ты предлагаешь мне жить в моей же квартире, вести быт и ещё скидываться? спросила она, и я впервые услышал в её голосе нотки древнего предостережения.
Я растерялся, но попытался уточнить.
Ну а что такого? Мы же взрослые люди.
И тогда прозвучала фраза, от которой внутри меня проскочил ток, будто молния ударила в сердце старого дуба.
Быть с пополамщиком ниже моего достоинства, произнесла она, её глаза стали холодными, как льды у Черного моря. В прямом смысле, Михаил. С такими, как ты, я уже жила.
Эти слова отрезали мне часть души, будто ктото отрезал ветку от старого дерева. Я попытался восстановить диалог.
Я предлагаю нормальные отношения, сказал я, но её усмешка звучала, как скрежет металла.
Нет, ты предлагаешь удобную жизнь для себя, ответила она, и её голос эхом разнёсся по стенам квартиры, превращаясь в гул отголосков старинного базара в Харькове.
Я попытался объяснить, что не прошу её содержать меня, не требую машин, кредитов или бесплатных обедов. Я лишь предложил честную схему, в которой каждый вносит свою часть.
Ты же женщина, выдал я, это естественно.
Женщинахранительница очага, засмеялась она, холодно, словно в ней звучал крик замёрзшего ветра. То есть я должна готовить, стирать, убирать, а ты просто будешь существовать рядом?
Меня начала гнуть её искавшая логика.
Я тоже вкладываюсь, сказал я, чувствуя, как слова падают в бездну.
Куда? спросила она, её взгляд стал как леденец из кристаллической воды.
На коммуналку, на продукты
Она перебила меня, её голос стал как отголосок давно прошедшего крика:
А квартира чья? спросила она. Твоя. А быт чей будет?
Я ощутил, как в моём воображении раскрывается огромный механизм, где шестерёнки крутятся в такт её слов.
Ты же сейчас всё утрируешь, сказал я, пытаясь удержать сознание от падения.
Женщинахранительница очага! воскликнула она, и её крик прозвучал, как отзвуки отдалённого крика в подземных туннелях Киева.
Тогда она произнесла фразу, от которой у меня внутри всё ещё бушует шторм.
Ты должен быть добытчиком, Михаил, но, увы, ты пополамщик. Поэтому с такими жить нельзя. И нельзя, чтобы такие размножались.
Мой голос задрожал, когда я произнёс:
Ты же не хочешь спонсора?
Она пожала плечами, как будто говорила о неведомом ветре, который проносится над Днепром.
Мне нужен мужчина, ответила она, её глаза стали темнее, чем самая чёрная ночь над Карпатами.
А я кто? спросил я, чувствуя, как в моём сознании рождаются новые стены.
Ты человек, который хочет устроиться поудобнее, сказала она, и её слова отозвались, как эхо в пустой церкви.
Мой гнев рос, пока её уверенность звучала, как гром, предсказывающий бурю. Она говорила о том, как «сначала будет 50/50», но потом всё превратится в «я покупаю, я готовлю, я убираю, а ты раз в месяц приносишь пакет из супермаркета, считая себя героем». Я ощутил, как в моём внутреннем саду прорастает гнилой корень.
Ты меня даже не знаешь нормально, воскликнул я.
Я знаю такой тип мужчин, ответила она, её голос звучал, как холодный гул железнодорожных путей.
Я пытался объяснить, что уже не желаю вливаться в старую модель, где мужчина единственный добытчик, а женщина лишь хранительница домашнего тепла. Я хотел лишь честности, а не новой формы эксплуатации.
Но в её глазах я увидел, как исчезает уважение, оставляя лишь пустой, холодный отголосок. Это было не просто отказ, а полное отторжение, будто меня записали в список «пополамщиков», тех, кто не достоин даже тени в её мире.
И всё же, парадоксально, Василиса зарабатывала почти так же, как я, имела взрослого сына и собственную квартиру в Харькове. Но всё равно ожидала, что мужчина будет «добытчиком». Равноправие, как я понял, существовало лишь до момента, когда требовалось платить. С этим я ушёл, как призрак, не попрощавшись, просто надел пальто и исчез в ночном ветре.
По дороге домой я всё ещё слышал её слова: «нельзя, чтобы такие размножались». Было ощущение, будто я генетический мусор, не более чем нежелательный остаток в её планах. Поздно ночью я задумался: может, её задело не «50 на 50», а то, что я заранее распределил роли? Она быт, я «помощь». Женщины, кажется, теперь ищут лишь спонсоров, а после пятидесяти лет люди уже умеют точно подсчитывать, кто на чью сторону стоит.
Самое раздражающее она не пыталась меня удержать, не звонила, не писала, просто поставила диагноз и пошла дальше, будто бы её жизнь продолжалась без меня, как бесконечный сон, в котором я лишь мимолётный образ, растворяющийся в тумане над Днепром.
Внутри меня сохраняется вопрос: действительно ли в наше время нельзя просто предложить взрослых отношений без того, чтобы сразу стать «халявщиком» в чужом представлении?
Психологический разбор прошептал я себе в темноте, будто пытаясь понять, как два мира столкнулись в этом сюрреалистическом сне, где традиционные роли и новые ожидания сплелись в единый, запутанный узел.
