Возвращение
Марии стало нехорошо ещё на платформе. Рельсы гнулись, как змея, а у неё внутри всё заурчало: будто не поезд прибыл, а сама жизнь подвезла какой-то стылый кошмар. Она едва доковыляла до урны и теперь, обняв её металлический, обледенелый бок, чувствовала: её дорогой плащ расползается тёмными пятнами будто плачут стены этого города сквозь ткань.
Девушка, всё хорошо? спросил кто-то очень обыкновенно-киевским акцентом, и лицо его выглядело несколько нарисованным, как в старых мультфильмах.
Не подходите Мария отвернулась, но голос прилипал, будто жвачка к подошве.
Вокруг, плавно и мутно, как в ватных снах, скользили люди пуховики, старые сетки с картошкой, тяжелые, как чугунные крылья. Сумки-челноки тряслись, будто сами не знали, где их начало, а где конец.
Воздух тяжёлый, пахнул соляркой, прелым хлебом и откуда-то! земляникой, будто город каждый раз пытался вспомнить про лето и у него не получалось. Мария всегда от этого запаха мучилась. Казалось, внутри каждой из глазниц вокзала живёт собственная мигрень.
Она хотела ненавидеть Киев, как ненавидят нелюбимые снижения в тонах: стерильно, отстранённо, полностью как человек, что убежал в Одессу пятнадцать лет назад и выстроил стену, чтобы никогда больше сюда не вернуться.
Телефон завибрировал в снегу пальто.
Отец.
Маш, ты где уже? На машине встречаю тебя, голос звучал приглушённо, будто говорил из старой чайной чашки.
Я такси возьму, устало отрезала Мария. Не надо за мной гоняться. Адрес больницы скажи.
Так мамка уже не там. Выписали домой отправили, сказали давление ловить в квартире. Щас за тобой заеду…
Дома?! у Марии скулы стиснуло. Я, значит, через пол-Европы каталась, думала реанимация, а тут вы мне пирожками?
Маша, не горячись. Мать скучает, пирогов напекла.
Какие пироги, господи… она оборвала звонок, и циферблат на миг стал чёрной амёбой.
***
Дом стоял как всегда, только казался ещё меньше как будто квартал заснул и теперь во сне уходит в песок. Мария смотрела на дверь, облезлую, с дермантином, как старое покрывало. Соседская кошка звали её почему-то Галя взяла и прильнула к ногам, оставив снежную шерсть на сапогах. Потянуло щами, котами и цикорием всё тот же запах, застывший во времени.
Без стука, всё равно никто уже не удивится, подумала Мария и вошла.
Мать сидела на кухне: крохотная, седая, в затёртом халате, который плавал над ночной рубашкой. Увидела дочь взмахнула руками, будто поймала в ладони целую Москву, и лицо у неё стало мятежно-виноватым, что аж щёки разрисовались.
Маруся! Доченька! Я думала, ты к вечеру! воскликнула.
Не надо было врать Мария даже не сняла сапоги, так и застыла на пороге, прижимая к груди сумку. Ты знаешь, что у меня срывается контракт? Я ночь в поезде тряслась, думаю прощаюсь с тобой, а ты пироги
Маша, прости. Я не хотела. Просто… давление.
Это не давление, это ложь, сбрасывая сапоги, сказала Мария. Где у тебя тонометр? Давай перемерим, и я на гостиницу уйду спать здесь не смогу.
Доченька, останься
Мария прошла на кухню, глянула украткой на тарелку пирожков: золотые, мягкотелые, паром дышат. Даже не прикоснулась.
Тонометр
Мать принесла старый, механический, будто его сам дед ещё на Днепровской ярмарке выменивал. Мария вскинула руку, считая удары сто шестьдесят на девяносто.
Ты соль ешь, как будто она сладкая?
Да я чуть-чуть
Завтра куплю всё новое. Где здесь постелить?
Мать засуетилась, а Мария смотрела в окно: панельки крошились во мраке, небо разливало желтизну. «Главное не застрять, уехать поскорее», крутилось в голове.
***
Ночью сон рассыпался, как галька на вокзале. Диван выпячивал пружины, за стеной визжала женщина, сосед кричал матом голоса плескались, сливались, переходили в тишину. На потолке трещина: когда-то она казалась молнией, теперь просто разлом, который с каждым годом увеличивался.
Под утро наваждение: будто опять маленькая. Мама ведёт по базару, покупает горячий пирожок в сахаре, и счастье светится в животе тёплым шариком. Проснулась и по щекам текут слёзы, настоящие, во сне оставленные.
Тишина. Тикали часы, самые старые у которых стрелки замирали после шести.
Марусь? Ты не спишь? позвала мать из-за двери.
Не сплю, прохрипела Мария, стирая мокрую щёку уголком простыни.
К тебе кто-то пришёл.
Кто?
Девочка, говорит зовут Оксана. Ты не помнишь?
Мария села. Оксана? Какая Оксана? Натянула халат, открыла дверь в прихожей стояла Оксана, та самая школьная подруга, которую Мария бросила без прощания, уезжая в Москву.
Та почти не изменилась светлые волосы, хвост, ямочки на щеках. Только глаза устали, под ними синие круги.
Привет, просто сказала Оксана. Твоя мама позвала, думала: зайду, пятнадцать лет ведь.
Мария ощутила провал. Хотела сказать что-то острое, но не смогла только махнула рукой:
Заходи.
На кухне мать исчезла к соседке. Оксана взяла кружку двумя руками, пила чай, уткнувшись в пар.
Я замужем, сказала она. Дочь, семь лет, Полинка скоро в первый класс.
Поздравляю, кивнула Мария. А ты? Оксана смотрела пристально.
Была Мария сжала губы, вспоминая пустую квартиру. Не получилось.
За что простила-то? удивилась Мария.
Ну ты ведь ушла, даже не сказала ничего… А мы с тобой как сёстры были помнишь? Я злилась, потом ревела А сейчас ну сидим вот, чай пьём, и хорошо.
Мария отвернулась к окну, в глазах резь. Прости, Оксан, глупая я была.
Перестань, улыбнулась Оксана. Всё прощается.
Так за разговорами настал вечер. Оксана рассказывала про мужа работает на вагонзаводе, пьёт, но добр. Дочка художница, все стены исписаны котами. И почему-то Марии всё казалось важным и близким как будто не было пятнадцати лет, а был только этот чай и этот пар.
Завтра приходи. Борщ сварю, Полинку увидишь, позвала Оксана на прощанье.
Не знаю
Приходи. Мама твоя сказала, что ты до среды.
Мария кивнула.
***
Утром Мария в аптеку. Для матери таблетки, новый тонометр, заодно хоть что-то полезное. Шла по городу и ловила себя: не такой уж он и страшный в морозном дыму, где деревья стоит, как стражи, а дети с санками будто улитки, но всегда доберутся.
В аптеке бродила очередь. Впереди женщина в старом пуховике, с тяжёлой сеткой.
Вам плохо? Мария сама не понимая, спросила.
Сердце. Сейчас приму, и всё.
Бледная, губы синие, на лбу росинка пота.
Присядьте. Я всё куплю, что нужно?
Нитроглицерин. Спасибо, доченька.
Мария купила и подала таблетку. Та рассосала, задышала ровно.
Спасибо. Ты не из наших, что ли?
А я тут родилась, вдруг улыбнулась Мария.
Вышла из аптеки и чувствовала лёгкость как будто подморозило небо и сделало его чище.
***
Вечером к Оксане.
Пятый этаж хрущевки, лестница как язык дракона, серый и облупленный. Дверь открыла тонкая светловолосая девочка с глазами, что смотрят насквозь.
Вы тётя Маша? спросила, удивлённо.
Да, тётя Маша, отозвалась Мария.
Я Полинка. Проходите, у нас борщ!
Внутри тесно, но чисто. Наволочки сшиты из старых простыней, на стенах коты, зайцы, домики, нарисованные рукой. Пахнет борщом и яблочным пирогом.
Оксана встречала на кухне.
Ой, Маш, давай раздевайся, сейчас есть будем!
Они сели за стол. Мария ела борщ и удивлялась: в этом вкусе было гораздо больше жизни, чем в московском ресторане за тысячу гривен.
Нарисуешь что-нибудь? попросила она Полинку.
Девочка серьёзно кивнула.
Вас нарисую. Вы красивая, только немножко грустная.
Вот неправда, рассмеялась Мария. А если солнышко нарисуешь?
Станете весёлой.
Рисуя, девочка спросила:
А у вас есть дети?
Нет Мария покачала головой. Так бывает.
Не расстраивайтесь, у вас всё впереди! сказала Полинка, будто знала какой-то особенный секрет.
Мария взяла рисунок женщина в короне, среди цветов, а солнышко ещё не дорисовано.
Спасибо, моя девочка. Повешу у себя дома в Одессе.
Вы ещё вернётесь? спросила Полинка.
Вернусь, неожиданно твёрдо пообещала Мария.
***
Ночью Мария поздно вернулась домой. Мать ждала на кухне в полушёпоте.
Ну как?
Очень хорошо, мам.
Мария взяла материнскую руку, тёплую, с родинками. Прости меня. За всё.
Да ну За что же, дурочка моя?
За то, что стыдилась. Города, вас. Думала, что я лучше, потому что сбежала. А я просто сбежала
Мать погладила по голове, как когда-то.
Ты не сбежала, Маруся. Ты выжила. Тут или уезжай, или пропадай. Главное не забывай нас.
Обещаю, мам…
***
Утром вокзал, как в замкнутом кольце сна. Отец молча вёз к платформе. Мать махала рукой в своём старом пальто, будто хотела поймать уходящий поезд ладонью.
Мария смотрела в окно сжимало сердце.
Ты приезжай, мы не вечные, кашлянул отец.
Обязательно, папа, честно.
В поезде она села, достала телефон. Сообщение от Оксаны: «Заходи ещё. Полинка спрашивает, когда тётя Маша приедет».
Мария улыбнулась и положила его на полку.
Поезд тронулся во сне: панельки и гаражи за окном смешивались с белыми полями, и вдруг стало ясно ноет не голова, не душа. Просто ей теперь хочется возвращаться.
Она достала рисунок Полинки принцесса, цветы, неоконченное солнце. А за окном большое, красное, настоящее солнце всходило над Киевским полем: странное и родное сныво.
***
Через неделю Мария перевела Оксане деньги на кружки Полинке, на новые краски. Оксана отказалась, но Мария настояла.
А ещё через полгода купила билет без звонков, приехала сама.
Сидели втроём на кухне: Мария, Оксана и Полинка, ели борщ из одной миски, разговаривали. И Мария думала, что, может быть, именно это и есть счастье: знать, что ты кому-то нужен. Просто так, навсегда.
