Возвращение
Алине стало плохо уже на платформе вокзала в Харькове.
Она едва успела добежать до урны и теперь, согнувшись, стояла рядом, ощущая, как её дорогое пальто пачкается об этот обледеневший, старый чугун. Под ногами крошилось стекло, скользили подошвы сапог.
Девушка, с вами всё хорошо? прозвучал мягкий, звонкий украинский акцент.
Отойдите коротко бросила она.
Алина выпрямилась. Вокруг тянулся поток людей: пуховики, сумки-челноки, авоськи с картошкой. Над перроном стояла смесь дизеля, дешёвых сигарет и того запаха сырости, от которого у Алины всегда кружилась голова.
Этот город она не любила. Всей душой. Настолько, что через пятнадцать лет жизни в Киеве даже не представляла себе, что когда-нибудь сюда вернётся.
В кармане вибрировал телефон.
Папа.
Алиночка, ты уже приехала? Я на машине, тебя заберу сейчас.
Я такси возьму, холодно отрезала она. Просто скажи адрес больницы.
Так хозяйка наша уже дома! Выписали. Ночью стало лучше, врач сказал: давление, лечиться дома. Я приеду…
Дома?! Алина почувствовала, как свело скулы. Зачем же тогда меня дернули с контракта? Я всю ночь торчала в поезде, чтобы увидеться с мамой в реанимации, а она печёт пирожки?
Алиночка, ну, прости. Мать ж тебя ждёт, соскучилась таких пирожков напекла!
Да что за пирожки, Господи!
Она оборвала разговор.
***
Дом, где прошло её детство, казался ещё меньше, чем раньше.
Алина стояла в подъезде, лицом к изодранной дерматиновой двери. Соседский чёрный кот уже тёрся о её ноги, белая шерсть облипала дорогие сапоги. Пахло щами, кошками и старым сахаром так было всегда.
Она вошла, не стучась.
Мама сидела на кухне: сгорбленная, седая, в старом халате поверх ночной сорочки. Увидев дочь, мать всплеснула руками, и лицо её стало виноватым и одновременно по-детски радостным.
Алиночка! Доченька! А я думала, к вечеру будешь…
Я просила не обманывай меня, не разуваясь, сказала Алина. Я контракт потеряю через вас, мать! Всю ночь на поезде чтобы успеть в реанимацию. А ты… пироги печёшь?
У матери опустились руки.
Прости, доченька. Не хотела напугать. Просто давление, ну что тут такого… А ты как?
Это ложь, выдохнула Алина и стянула сапоги, запульнув их в угол. Где твой тонометр? Померим давление и я в гостиницу, заночевать тут не буду.
Алиночка, останься…
Мама, у тебя унитаз течёт, батареи чуть живые, соседи ругаются всю ночь я тут не могу, видеть это физически не могу.
На кухонном столе тарелка, полная румяных, ещё горячих пирожков. Алина даже не взглянула.
Давай тонометр.
Мама достала старый механический, с грушей.
Что это? На цифровой денег не нашлось? Я же высылала тебе гривны.
Так я их на депозит положила Для тебя. Мало ли что.
Боже…
Алина накачала грушу, глазела на бегущие цифры.
Сто шестьдесят на девяносто! Ты соль ешь ложками?
Да нет, чуть-чуть…
Ладно. Завтра куплю таблетки и нормальный тонометр. Сейчас я устала. Я где тут у тебя лягу?
Мама засуетилась, пошла стелить. Алина смотрела в окно на унылые украинские пятиэтажки и думала только о том, как не остаться тут ещё на одну ночь.
***
Ночью сна не было.
Диван слишком короткий, пружины, как иглы, втыкаются в спину, за стенкой соседи ругаются, потом дерутся. Женщина визжит, мужик матом орёт через бетон.
Алина лежала, уставившись в потолок, где с давних пор тянулась глубокая трещина, похожая на молнию. В детстве эта “молния” казалась ей чем-то волшебным. Теперь только напоминанием: дом вот-вот развалится.
На рассвете Алина задремала и приснилось ей, будто снова ей восемь и она с мамой идёт на рынок. Мама покупает ей тёплый пирожок с повидлом сладкий и совсем домашний. Тогда казалось, что счастье это так просто.
Проснулась от себя самой: по щекам текли слёзы, не остановить. Лежала в темноте, рыдая в подушку.
Тишина за стеной. Лишь тикают часы те, старые, которые мама весь век обещает выкинуть.
Алиночка? осторожно позвала мама из-за двери. Не спишь?
Нет, сипло откликнулась Алина.
К тебе пришли.
Кто?
Девочка какая-то. Говорит Настя. Ты помнишь?
Алина села на диване. Настя? Какая Настя?
Она натянула халат, вышла и в коридоре увидела давнюю школьную подругу, Анастасию, ту, которую много лет назад оставила без прощания, уезжая в Киев.
Настя почти не изменилась: всё такие же русые волосы в хвостике, те же ямочки на щеках. Под глазами синеватые круги чуть усталые, но улыбка всё та же.
Привет! Твоя мама сказала, что ты приехала. Думаю забегу. Лет пятнадцать не виделись, как никак.
Алина растерялась. Хотела что-то язвительное сказать, что-то про “как нашла” или “я вообще занята”, но не смогла.
Проходи, коротко бросила она.
Сели на кухне. Мама, понимая, ушла к соседке. Настя обхватила ладонями чашку с чаем.
Я замужем, дочь Анька через год в школу. А ты как, жива там в Киеве?
Жива, кивнула Алина.
Замужем была?
Была.
Почему “была”?
Алина пожала плечами. Историй про мужа, который ушёл, про квартиру, машину, резкие разочарования рассказывать не хотелось.
Не сошлись характерами, выдохнула она.
Знаешь, я тебя простила, вдруг сказала Настя.
За что?
Как за что? Бросила. Даже не попрощалась, не позвонила. Мы ведь с тобой как сёстры были, всегда всё друг другу а ты исчезла. Я плакала, потом злилась, потом ну значит так надо. Все свою жизнь строят. А вот теперь мы тут пьём чай, и я рада тебя видеть.
Алине защипало в глазах. Она отвернулась к окну.
Настя, прости меня Я была дурой
Бывает, Настя улыбнулась легко.
Они проговорили до самого вечера. Настя рассказывала про мужа (работает на электровозоремонтном, пьёт, но руки не поднимает), про Аньку маленькую художницу, которая все стены изрисовала. Алина слушала ловила себя на искреннем интересе.
Завтра приходи к нам. На ужин. Борщ будет. С Анькой познакомишься.
Не знаю
Приходи, Настя тронула Алину за руку. Мама твоя сказала до среды тут, давай хоть пообщаемся по-человечески, как раньше.
Алина кивнула.
***
Наутро Алина пошла по Харькову искать аптеку.
Нужно было купить маме таблетки, нормальный тонометр и что-то домой. Пока шла вдруг заметила, что этот город не такой пугающий, как казалось. Детвора с санками, лавочки, бабушки в платках. Это ведь просто жизнь.
В аптеке длинная очередь. Алина стала позади. Перед ней женщина в вылинявшем пуховике с авоськой помидоров, переваливается с ноги на ногу, тяжело дышит.
Вам плохо? спросила Алина.
Сейчас, доченька, таблетку возьму и пройдёт.
У женщины губы синие, лоб в испарины.
Давайте я сама куплю, вы присядьте. Какую таблетку?
Нитроглицерин. Спасибо, доченька, да здоровья тебе!
Алина купила, подала ей. Женщина положила таблетку под язык, прикрыла глаза через минуту ей полегчало.
Спасибо, солнышко! Ты не здешняя, правда?
Местная, вдруг ответила Алина. Здесь родилась.
Отошла на улицу, и вдруг обнаружила у себя лёгкую улыбку.
***
Вечером пошла к Насте.
Настя жила на пятом этаже хрущёвки, без лифта Алина поднималась по обшарпанной лестнице, думая: “Неужели я этим когда-то дышала каждый день?”
Но сегодня это не раздражало.
Дверь открыла маленькая девочка тонкая, светловолосая, с огромными глазами.
Вы тётя Алина? Мама сказала встречать вас.
Я тётя Алина, улыбнулась она.
А меня Аня. Проходите. У нас борщ. Очень вкусный, мама варила.
В квартире небогато, но уютно: старая стенка, выцветшие цвета на обоях, детские рисунки по стенам, пахнет борщом и пирогами.
Настя хлопотала на кухне.
Алинуся! Проходи, становись за стол сейчас всё подам. Анька, зови отца!
Сели ужинать. Алина ела борщ и внутри разливалось тепло, будто исчезал весь пафос большого города. Думала: давно не была так счастлива.
А ты мне что-нибудь нарисуешь? спросила Алину Аня.
Девочка внимательно посмотрела, кивнула:
Вы красивая. Я вас нарисую как принцессу.
Давай, малышка.
Рисунок появился быстро: женщина в длинном платье, корона, цветы вокруг.
Это вы. Только грустная. Давайте я нарисую солнце и вы станете весёлой!
Алина сглотнула. Взяла рисунок:
Мне его в Киев? Повешу на самое видное место, честное слово.
Приезжайте ещё! улыбнулась Аня.
Приеду, обязательно приеду, Алина вдруг поверила этим словам.
***
Вечером вернулась к маме.
Ну как подругу навестила? спросила мама.
Хорошо, мама. Очень хорошо.
Алина села рядом, взяла руку матери. Ладонь шершавее, чем когда-либо, в пятнышках от возраста.
Прости меня, мам.
За что, доченька?
Я вас стыдилась. Города стыдилась. Думала, я лучше других, только потому что сбежала
Мама молчала. Гладила её по волосам, как в детстве:
Ты выжила, Алиночка. Тогда все уезжали, чтобы выжить. А теперь просто не забывай нас, ладно?
Никогда, шептала Алина.
***
Утром отец вёз её на вокзал старенькой “Ладой”. Мама стояла на платформе в тёплом, но старом пальто, махала вслед рукой.
Алина смотрела в окно, ощущая ком в груди.
Захаживай, доченька, вдруг сказал отец. Мы не вечные.
Приеду, пап, уверенно ответила она.
Села в поезд и достала телефон. Сообщение от Насти: “Анька спрашивает, когда тётя Алина снова к нам. Приедешь?”
Алина улыбнулась, спрятала телефон.
Поезд тронулся. За окнами проплывали серые хрущёвки, гаражи, снежные поля. И впервые за эти долгие годы у неё не болела голова. Она не хотела сбежать.
Достала рисунок Ани: принцесса и недорисованное солнце.
А за окном над городом поднималось огромное настоящее солнце.
***
Через неделю Алина перевела Насте немного гривен. Просто для Ани: на творчество, на кружки.
Настя несколько раз отказывалась, но Алина настояла.
Спустя полгода она приехала вновь: без звонка, просто купила билет.
На кухне втроём: Алина, Настя и Аня. Домашний борщ, разговоры ни о чём и о самом главном. Алина думала: может, счастье и есть когда кому-то по-настоящему нужен. Просто так.
