Безответственная ты, мать. Иди-ка плодись где-нибудь в другом месте.
Сон закружил Варвару в своей водовороте, семнадцать ей вновь, а замуж она выскользнула на рассвете весны за Илью прямо со школьной скамьи в Харькове. Месяц прошёл, и вот она уже носит золотое кольцо и круглый живот; соседки по трамвайному кольцу шепчутся эх, видно, не воскресшее счастье, а торопливый прилёт в дом. Родилась девочка, Варюша, звали её Дарья, и вместе с мамой-птенцом обитали они в просторной трёхкомнатной квартире на окраине той самой, что досталась от свекрови Агриппины Константиновны, советской женщины с лицом из камня и волосами цвета тьмы. Сама же Агриппина обитала неподалёку всего пара трамвайных остановок, но наведывалась чуть не каждый день, чтобы вглядываться в жизнь молодых и жёстко проверять её пальцем судьбы.
Квартира с потолками до самого неба, с мебелью ещё времён Гагарина, живёт тут Варвара как во сне вроде бы здесь, а на самом деле на птичьих правах, будто собиралась зайти на минуту, а осталась на десятилетия тени.
С Дарьей не было тоски: пеленки, бессонные часы под луной, первый зубик и первое «мама», сладкое эхо по невесомым комнатам. Но Дарья росла не только с Варварой, но и с бабушкой Агриппиной да тётушкой Зинаидой, сестрой Ильи. Зинаида лет на пять старше брата, сухая, вечный пучок-петушок на затылке, лицо с кислинкой и взгляд, будто она всё время чуствует зиму под снегом. Обе женщины прямые, железные: знают, как ведро мыть, как в борщ класть лавровый лист, как по-настоящему воспитывать ребёнка и почему мужчины должны быть «дома вовремя» без всяких гаражей и распивочных.
Варвара, чего ты Илью отпускаешь в гараж? поджимала губы Агриппина Константиновна. Мой покойный Петро всегда домой шёл никакой самодеятельности: семья, а уже потом всё остальное.
Варвара спорить не умела любые вопросы свекровь решала одним косым взглядом. А Зинаида добавляла из своего коридора:
Ты за Дарьей следи, чтоб по уму росла, а то нынче дети, знаешь, такие Всё от матери зависит.
Дарья росла, читающая книжки, принесённые с Зинаидыных пыльных полок, ходила с бабкой в музеи на площади Свободы, зубрила английский с репетиторшей, которую нашли через знакомых «по надёжности». Соседи дивились: вылитая бабка, хмурая и правильная.
Илья был словно бы нарисован карандашом: инженер на тракторном заводе, вечерний футбол, бутылка пива и добыча хлеба к столу. Любовь Варвары к нему была похожа на старую вишню во дворе: много раз ломали, обдирали ветки, а она всё равно цветёт привычно, спокойно. Илья отвечал на любовь по-своему: чай рано утром в спальню, яичница к завтраку, тревожный взгляд. Варвара гладила мужа по голове в темноте и шептала: «Ты мой самый хороший, не слушай их», а за стеной дежурно вздыхала свекровь, ставившая с Ильей разговоры по полкам.
В те ночи, когда Варвара не могла уснуть, она смотрела в высокие белые потолки и думала как так? Любишь и не можешь защитить человека от самой же его матери. Постель общая, а душа чужая.
Дарье исполнилось тринадцать, когда Агриппина Константиновна вдруг заболела похолодели у неё поджелудочная и взгляды. Хандра, врачи сказали та самая, приговоренная. Агриппина не плакала; пошла к нотариусу и расписала, кто что получит. Квартиру в центре Екатеринослава оставила Зинаиде; трёхкомнатную на окраине Илье, мол, всё по справедливости, каждому по комнате и по роли.
Дальше начались события, которых и клуша не придумает. Через три недели после завещания Илья вышел вечером из завода, пошёл на остановку и вдруг хлоп! иномарка, женщина за рулём, растерянная, протокол Варвара ничего не помнила: морг, бумаги, таблички, Лёгкая жизнь обвалилась, стала тёмной ватой. Варвара вернулась в пустую квартиру, села под окном и не спала до утра, считая на стекле прохожих да сигареты.
Агриппина продержалась два месяца после сына, быстро угасла, словно свеча, сдутая сквозняком. Перед смертью позвала нотариуса прямо в больницу трёхкомнатная квартира теперь предназначалась внучке Дарье. Зинаиде своё, строгий порядок.
Дарье квартира, сказала, не вложив никакой нежности. А ты, Зина, смотри за ней чтоб дурное не прилипло, как к матери её. Варвара у нас мягкая, слабая, Дарье нужна рука.
Зинаида кивнула: у неё не дрогнуло ничего ни мысль, ни ресницы.
Варвара осталась с дочерью, будто рыбак с детдомовской лодкой на старом Днепре. По бумагам квартира уже не её Дарья ещё школьница, а Варвара опекун, и так это был их дом. Времени думать было не на что: работа, заботы, бесконечные поиски гривен, чтобы Дарья ходила не хуже остальных и не чувствовала себя нищей. Новые синие джинсы, телефон, репетитор всё впрок. Варвара не жаловалась: она не умела по-другому, прямо шла, как трактор, стиснув зубы, растила дочь и радовалась, когда пришло зачисление: Дарья поступила на бюджет в университет в Киеве. Радость была сладкая, похожая на клубничные облака.
Дарья была умная, работящая, даже переводами подрабатывала со второго курса спасибо бабке с её железной рукой и, вероятно, вечному недовольству.
Когда жизнь, наконец, наладилась и Варвара хоть раз за долгие годы позволила себе подумать о себе самой, появился в её снах мужчина Григорий. Познакомились в трамвае, он подал ей тяжёлую сумку, и разговор пошёл сам собой, как бывает только во снах. Оказалось, живёт он в соседней хрущёвке, старше лет на тринадцать, двое взрослых детей, а жена после инсульта прикована к кровати.
Я не герой, сказал Григорий, когда они сидели на скамейке под каштаном, держали друг друга за руки и смотрели, как по скверу бегают дети, похожие на рыбок в аквариуме. Просто не могу оставить её. А с тобой будто бы снова научился надеяться.
В тридцать восемь лет Варварине мечты не были уже из сахара. Она брала то, что есть, не утратив надежду на свет. Дочери рассказывать не спешила отговорками прикрывалась, но Дарья всё поняла: взгляд матери стал мягче, смех чаще, движения спокойнее. Как-то, когда материно платье, купленное накануне, появилось в шкафу, Дарья спросила прямо:
Мама, у тебя кто-то есть? Почему ты вдруг помолодела и духи новые?
Варвара покраснела и всё рассказала про Григория, про его жену, про свою тоску и любовь.
Дарья слушала, становясь всё строже, всё старше. Когда мать закончила, она проговорила ледяным, взрослым голосом, будто тень Агриппины и Зинаиды в одном лице:
Ты понимаешь? Ты хотела бывать порядочной матерью, а теперь с женатым связалась? Такого не простят. Не ребёнок уже голову на плечи.
Дальше встречи с Григорием были тайны не их квартира, не их дом; либо дача его друга на окраине, либо чужие стены, снятые через знакомых. Варвара понимала: счастье их невидимо, оно на ладони но ладонь трясёт страх.
Иногда думаю, шептал Григорий в узкой комнате, нельзя мне так. Не заслужил счастья. С женой рядом сижу, смотрю и понимаю, что не имею права.
Да, честно соглашалась Варвара. Но я тебя всё равно люблю и не осуждаю.
Однажды мир забарахлил, повернулся не той стороной: Варвара поняла, что беременна. Это было похоже на сон во сне три теста, потом поход к врачу. Всё подтвердилось: срок маленький, сердцебиение есть. Она села на скамейке возле больницы, спрятала глаза в ладони и плакала то от страха, то от вселенского одиночества, то от света на горизонте.
Григорию сказать страшно. Долгое время она ходила в тумане, перебирая варианты: скажет ли поддержит, убежит ли, найдёт ли в себе мужество? Знала: не бросит, но и не получится у него ни квартиру снять, ни всё обеспечить. А больше всего боялась рассказать Дарье. Долго тянула, а вечером, когда дочка вернулась от Зинаиды, Варвара собралась:
Дарья, я беременна.
Дарья побледнела. От женатого? тихо.
От Григория
Я так и знала, холодно выдохнула Дарья. Мама, ты с ума сошла? Нам только стало легче, я учусь, ты пахаешь, а теперь ещё ребёнок от мужика, у которого жена-колясочница? Зачем тебе это? Хоть бы о себе подумала. А где вы все жить будете? В МОЕЙ квартире?
Варвара едва держалась, руки дрожали. Было непонятно: вот стоишь перед дочерью те же глаза, которые видели твои слёзы на линолеуме, те же пальцы, что держали за шею в детстве, а губы уже чужие.
Дарья, это наш дом
Нет, мама. Это МОЙ дом, который бабушка оставила мне, потому что ЗНАЛА! Я тут всё решаю. Хочешь рожай. Но не тут. Хватит на мне паразитировать.
Варвара выдохлась и только молча смотрела на дочь, а через неё на прошлую Агриппину с Зинаидой, на ледяной универмаг их взглядов. Слова дочери были тяжелее кирпича: ты для нас никто, просто случайная гостья.
Да как же так, всхлипнула Варвара. Я его жена, мне бы половина квартиры была, если бы Илья дожил до бабкиной смерти! Всё бы не так… Я для тебя родная, я не чужая
Не выдумывай, оборвала Дарья. Квартира не твоя, и никогда твоей не будет. Подумала бы, что делаешь, прежде чем снова залетать. А я не обязана тебя поддерживать. Я только начинаю жить мне не по пути с твоими ошибками. Можешь не ждать, что я буду помогать, не хочу быть нянькой твоему малышу.
Ты как бы тётка твоя стала, да? Всё знаешь, всё решаешь. Я никто Да и был бы папа, всё бы иначе
Но не иначе, твёрдо сказала Дарья. Принимай решения сама, я тебя не выгоняю, но с ребёнком здесь места нет. Если родишь ищи жильё.
Варвара медленно отошла в комнату, легла на кровать, свернулась калачиком и почувствовала за спиной гудит музыка, за стеной жизнь, а внутри дыра. Вся любовь, первые шаги дочери, первые улыбки, детский сад, объятия ушли во тьму той ямы, где не было и не будет прощения.
Я не ошибка… я не ошибка… шептала Варвара но голос её пропадал в подушке, заглушённый далёким лайом дворовой собаки и кошмарами кухни.
Она схватила телефон набрала Григория. Он шептал: сидел у кровати жены, не знал, что сказать.
Гриша, я беременна. Мне нужно жильё хотя бы на год, пока малыш маленький. Ты поможешь, скажи?
Быстрое дыхание, сбивчивые слова: Варя, не могу, ты понимаешь? Жена, дети, денег почти нет, я ухаживаю сам… Я тебе помогу по мелочи, но выдать себе квартиру не смогу я, честно.
По мелочи Ясно. Всё ясно.
Варя, подожди, давай встретимся, вместе подумаем, может, и есть вариант…
Она отключила связь и лежала, слушая холодильник, считая тени. Когда за окном начал занимать рассвет, она поднялась, надела пальто, сунула паспорт в сумку и вышла, никого не разбудив. В женской консультации провела в очереди два часа, смотрела мимо людей, думала о небе, что проваливается прямо под тугой потолок.
Когда врач спросила: Становиться будем на учёт? Варвара сказала:
Нет. Я хочу аборт.
Врач только печально вздохнула, записала на приём. На улице Варвара вдохнула утренний холодный воздух, и на ступеньках на секунду поверила, что река времени повернулась вспять, и может быть другой, не такой ледяной. Заплакала, закрыв лицо мимо шли чужие люди и никто не оборачивался, и было страшно и легко, как во сне.
