Ты безответственная, мама. Плодись где-нибудь еще.
Давно это было, так давно, будто в другой жизни. Мне тогда только семнадцать стукнуло, когда я, Вера Петровна, выскочила замуж за Сергея. Школу только-только закончила выпускной платье не успело повисеть в шкафу, а я уже с обручальным кольцом на пальце и животом, что округлился так быстро, что соседки в нашем киевском дворе шептались на лавочках по залёту, мол, всё по залёту.
Родилась у нас дочка, назвали её Дарья. Втроём мы поселились в квартире моей свекрови. Хотя тёща Александра Андреевна жила отдельно, в той же самой Киеве, но старательно приезжала контролировать всё и всех. Квартира была большая три комнаты, высоченные потолки, советская мебель, что семья свекрови собирала десятилетиями. Чуждым, хоть и привычным, казался мне этот дом как будто пришлая, временная, засиделась на годах.
Дарью свою я обожала пелёнки, ночи без сна, первый зуб, первая неуверенная улыбка, первое протянутое утром: «мама» и сердце моё разлеталось на тысячу ласковых осколков. Но росла дочь не только со мной: бабушка Александра Андреевна почти каждый день являлась с проверкой, да и золовка Женя сторонилась не в своих делах старше Сергея лет на пять, вечно в строгом платье и с тугим узлом на затылке, с надменным взглядом, как у надзирателя.
Вера, что это Серёже позволяешь по гаражам после завода шляться? губы свекровь сжимала в тонкую линию. Вот мой муж, царство ему небесное, всегда сразу домой шёл. Я ему вообще сразу сказала семья важнее всего.
Я промолчу, ведь с тихими женщинами спорить бессмысленно взглядом одним засушат. Женя добавит:
Главное за Дарьей следи я тут подобрала ей книги по возрасту. Сейчас дети распущенные матери же виноваты.
Дарья слушалась, читала всё, что Женя притащила, по музеям с бабушкой ходила, английский с репетиторшей тянула свекровь сама её мониторила. Короче, девочка была читающая, серьезная. Говорили: вся в бабушку, хоть из рамки вырезай.
Сергей, мой муж, тихий был да незаметный. На донецкой фабрике инженером, после работы бутылка пива с товарищами да футбол по телевизору. Любила я его той привычной любовью, что десятилетиями копится обиды переболели, слова иссякли, всё по-настоящему, без драмы. Сергей меня любил тоже не словами, а поступками: то чаю в постель принесёт, то омлет к утру.
Свекровь мужа считала вечно ребёнком, да при мне не стеснялась:
Серёж, ты бы посмелее стал, а то всё за спиной жены как мальчик ходишь.
Он молчал, плечи опускал. А я ночью, в темноте голову ему гладила и шептала: «Ты у меня хороший, самый лучший, никого не слушай». Он не отвечал, только вздыхал тяжело.
Где-то далеко таилась мысль: как же так мать его защитить не могу. Ведь квартира чужая, всё не твоё а вдруг завтра скажут: уходи?
Когда Дарье стукнуло тринадцать, свекровь сильно заболела поджелудочная, рак. Не заплакала она, только губы ещё крепче сжала, снялась и к нотариусу завещание писать. Разделила так: двушку в центре Жене, трёшку, где жили мы с Сергеем и дочкой Сергею.
Но никто не знал через три недели Сергея не стало. Завод, остановка, пешеходный переход машина сбила. За рулём иномарки была молодая женщина, отвлеклась. Позвонила мне Женя, вся в слезах:
Веры, Сергея нет. На морг приезжай опознать надо.
Не помню, как шла, как подписывала бумаги. Домой приехала пусто. Дарья тем вечером осталась у бабушки. Я сидела на диване до рассвета, не сомкнув глаз.
Александра Андреевна пережила сына всего на два месяца. Болезнь быстро её согнула словно не захотела больше жить. Перед самой смертью ещё раз вызвала нотариуса, переписала завещание: трёшку, что была Сергею предназначена, оставила Дарье.
Дарьке квартира, сказала Жене, а ты свою получишь, всё честно. За Дарьей приглядывай. Мать у неё добрая, но слабая. А Дарье нужна рука твёрдая.
Женя кивнула с её лица, казалось, не шелохнулся ни один мускул. Была она, как мать.
Я осталась одна с дочкой в этой квартире, что теперь официально принадлежала Дарье. Трудно об этом думать хлопот и без того море: надо работать, растить дочку, всё на себе тащить.
Пять лет прошли я крутилась как белка. Хотела, чтобы у Дарьи было всё одежда, телефон, репетиторы. Жаловаться не приучена, просто делала своё дело. Когда Дарья поступила бесплатно в киевский университет, не скрыла слёз не зря старалась. Ещё со второго курса дочь работала переводами занималась, английский был на ура. За это спасибо бабушке и тёте, что когда-то настояли на репетиторе.
И вот вроде бы всё улеглось, жизнь свернулась в привычный клубок, я и выдохнула первый раз за много лет. Тут познакомилась с Григорием. Случайно вышло, в автобусе помог с сумкой, разговорились. Оказался старше меня на тринадцать лет, двое взрослых детей, жена после инсульта пять лет на коляске. Сам за ней ухаживает.
Я не герой, сказал как-то, на третьем свидании, когда сидели на лавочке у Ботанического сада. Простить себя не могу, но и бросить её не могу. С тобой вспомнил, что бывает радость.
Мне было тридцать восемь к любви относишься уже иначе: ни принцев не ищешь, ни вечных сказок.
В первое время Дарье ничего не говорила. Приходилось изворачиваться, отговариваться но дочка быстро поняла: взгляд мягче, застыла неуверенная улыбка. Когда однажды увидела у меня новое платье, спросила прямо:
Мама, ты с кем-то встречаешься? К чему всё это? Говори честно.
Я вся покраснела, рассказала всё как есть про Григория, про жену его, про то, что по-настоящему люблю.
Дарья выслушала и вдруг стала такая холодная, голос стальной, даже страшно стало напомнила Александру Андреевну:
Мама, ты понимаешь, о чём говоришь? Ты с женатым мужчиной, который жену бросить не может, а рассказываешь мне о порядочности.
Дарья, ты не понимаешь
Всё я понимаю. Ты взрослая, хочешь тепла. Но есть же границы, мама! Женатый мужчина это табу. Ты теперь не девчонка.
Я тогда обиделась, поплакала чуть-чуть. Списала на юношеский максимализм казалось, дочка думает категориями: или чёрное, или белое.
С Григорием виделись редко то у его друга на даче под Борисполью, то в арендуемой через знакомых однушке. Я ценила каждую минуту, но понимала не сказка. Было не двадцать, была просто жизнь.
Всё думаю, говорил Григорий, не имею права. Ты счастье, а я ведь у жены больной сижу. Как жить потом? Быть подлецом?
Подло, честно отвечала. Но я тебя ждать буду, не осуждаю.
Ты самая хорошая, целовал в плечо. Я тебя не брошу. Что бы ни было.
Я верила, потому что хотелось верить за пять лет одиночества и бесконечной гонки хоть кто-то сказал бы: «Я рядом».
Когда поняла, что беременна, мир ушёл из-под ног. Купила три теста все положительные. В консультации врач спокойно: «Беременность, шесть недель, всё в порядке». Я вышла, села на лавку у поликлиники и разрыдалась. Ну куда? Радость с отчаянием в один клубок.
Григорию не знала как сказать. Прокручивала в голове он обязан, порядочный, но ведь боится. Взрослые дети, больная жена, а теперь и это Испугается перемен и что тогда?
Больше всего боялась сказать Дарье. Откладывала разговор. Но в конце концов вечером, за кухонным столом, решилась:
Дарья, мне надо тебе сказать… Я беременна.
Дочь замерла.
От женатого? тихо.
От Григория, да. Он отец.
Я так и думала, ухмылка скользнула по губам. Тридцать восемь лет, две работы, я только-только поступила, всё налаживается, а ты ещё одного ребёнка собралась?
Дарья, это моя жизнь
Не обсуждается, встала, лицо бледное. В этой квартире, в моей квартире, плодить своих больше не позволю. Бабушка её мне оставила, а не тебе.
Я стояла, теряя опору глядела на девушку с лицом Александры Андреевны и голосом Жени.
Это же твой родной брат, Дарья! Ты что говоришь?
Нет, холодно. Это твой выбор. Я не нянька, не собираюсь меняться. Моя жизнь только началась.
Так болело мне воспитала одна, ради неё работала, жила для неё, надеялась, что мы семья, а получила холод и чужой взгляд.
Если бы твой папа не ушёл раньше бабушки, ведь полквартиры было бы моей, сказала я в горькой пустоте.
Но не было. Бабушка всё знала ей нельзя было доверять жильё беспечным. Всё бы растеряла.
Так ты уже бабушка стала, Дарья. Я и правда тут чужая. Приживалка, которую терпите из жалости.
Мама, не надо истерик, устало выдохнула она. Я тебя отсюда не выгоняю. Живи. Но новых детей здесь не будет. Родишь ищи где жить. Я не буду снова тянуть на себе всю семью. Мой выбор жить для себя.
Вышла я тогда из-за стола и закрылась в комнате. В груди рвалась ниточка, жгло пустотой. Перед глазами, сквозь слёзы, мелькали воспоминания: первый шаг Дарьи, первая улыбка, слово «мама», как она прижималась ко мне Я, как маленький ребёнок, завернулась в одеяло, и шептала едва слышно:
Я не ошибка. Я твоя мать.
За стеной уже играла музыка дочь включила телевизор, и разговор кончился.
Я набрала Григория.
Гриша. Я беременна. Мне нужно жильё сможешь нас содержать? Квартира, немного гривен на год хотя бы, чтобы я не работала скажи честно.
Григорий на том конце затрясся:
Верочка Я не потяну. У жены лекарства, сиделка, денег катастрофически мало. Я бы рад, честно, но не могу. Буду помогать чем смогу, только по мелочи
По мелочи, выдохнула я. Поняла.
Он ещё что-то говорил искать варианты, встретиться, обсудить Я сбросила звонок, больше не ответила.
Утром, когда за окном посветлело, я встала, оделась, на цыпочках тихо ушла из квартиры. В женской консультации высидела в очереди два часа, ни разу не заплакала. Врач знакомая спросила:
Ну что, на учёт становимся?
Я ровно, спокойно:
Нет. Мне на аборт.
Врач только вздохнула, записала на ближайшее окно.
Я вышла на улицу, вдохнула промозглый киевский воздух, такой свежий будто на миг обожгло грудь изнутри. Села на ступеньки поликлиники и всплакнула, прикрыв лицо руками. Мимо проходили чужие женщины с колясками, животами и никто не обернулся.
