Ты безответственная, мама. Плодись где-нибудь еще.
Оле было всего семнадцать, когда она выскочила замуж за Антона. Как только окончила школу, сразу пошла в ЗАГС, через месяц уже кольцо на пальце, да еще и с животом, что так быстро стал заметен, что в подъезде шептались: видно, по залёту, ой по залёту!
Родилась у Оли дочка, Светлана. Поселились они в трёшке свекрови. Правда, сама свекровь, Раиса Николаевна, жила отдельно, в двух трамвайных остановках. Но считала своим долгом заглядывать к молодой семье чуть ли не каждый день контролировать, наставлять, поправлять. Квартира огромная, потолки хоть до неба, мебель вся советская, скрипучая, тяжелая, и Оля всегда ощущала себя тут лишней, как будто пришла на время, а осталась почему-то навсегда.
Светлана росла под особым присмотром. Сама Оля возилась с дочкой с нежностью: пеленки, бессонные ночи, первый зуб, первое неуверенное слово «мама» она замирала от счастья. Но Света взросла не одной мамой Раиса Николаевна появлялась постоянно, и еще жила в квартире золовка, Антона сестра, Зина: пятью годами старше, с тугоросошенным лицом и синими венчиками под глазами, волосы всегда затянуты в жесткий пучок, голос как ледяной колокольчик.
И свекровь, и Зина были принципы с большой буквы: знали, как варить борщ, стирать наволочки, разруливать мужей и детей.
Оля, ты чего Антоше позволяешь по гаражам шастать? поджимала губы Раиса Николаевна. Мой муж царствие ему небесное после работы всегда прямиком домой. Семья, порядок, вот что главное.
Оля молчала. Бесполезно спорить. Куда там! Зина, конечно, добавляла:
Главное, смотри, чтобы Света правильно развивалась. Я ей новые книги принесла, читать это хорошо. Дети сейчас шальные, но мать всему голова.
Света читала книжки, ходила по музеям с бабушкой, английский учила репетитор, спасибо бабушке. Растет девочка серьезная, начитанная в подъезде шутили, копия Раиса Николаевна.
Антон, муж Оли, был тихий инженер на заводе, футбол да пиво. Оля его любила не страстно, но сильно, бессловно, как любят после десяти лет когда все скандалы уж позади, обид не держишь, все пороги обтоптаны, и можно быть собой. Антон тоже Олю любил, но выражал неуклюже: принесет чай, пожарит яичницу, иногда вечером обнимет.
Раиса Николаевна к сыну строго, по-русски, и без нежностей:
Антоша, ты хоть будь поувереннее, а то ходишь тенью. Жена на тебя смотрит и сама не знает, мужчина ты или пацан.
Антон молчал, плечи горбил. Оля же по ночам гладила его по голове: «Ты хороший, самый лучший». Он вздыхал и засыпал. А Оля рассматривала потолок и думала: как же так, любишь человека, а даже слова за него не в силах сказать. Не твоя квартира, а ты в ней гостья.
Когда Свете исполнилось тринадцать, Раиса Николаевна тяжело заболела рак поджелудочной железы. Узнав диагноз, не заплакала сжала губы и пошла завещание писать. Решила всё, как считала правильным: себе двухкомнатная в центре Киева, Зине; большая трехкомнатная Антону, Оле и Светлане. Мол, все честно, все по справедливости.
Но жизнь распорядилась иначе. Через три недели Антон выходил после смены через проходную, спешил домой, и на переходе его сбила машина: за рулём молодая девушка на иномарке, отвлеклась на телефон. Из морга Олю вызвала Зина голос дрожал: «Оля, Антона больше нет приезжай». Оля не помнит, как дошла до морга, как подписывала бумаги, как возвращалась в пустую, мёртвую квартиру. Света на ночь осталась у бабушки, а Оля смотрела ночью в потолок и не верила себе.
Раиса Николаевна пережила сына на два месяца. Врачи сказали опухоль разошлась быстро, химия не помогла, но Оля-то знала: свекровь не захотела жить без сына. Как бы ни ругала его, он был её мальчиком. Без него потухла, съежилась, стала маленькой, бледной старушкой, умирающей на больничной койке. В последние дни вызвала нотариуса, переписала завещание: теперь трехкомнатная квартира Светлане.
Свете квартира, сказала она Зине. А ты свою получишь, как хотела. Главное, присмотри за племянницей, чтобы дурь не набралась, как мать. Оля женщина хорошая, но слабая. Свете нужна крепкая рука.
Зина кивнула ни один мускул не дрогнул на лице.
Оля осталась одна с дочерью и трёшкой, которая по бумагам принадлежала Свете той было четырнадцать, так что Оля оставалась опекуном. Некогда было думать о бумагах. Работа, Света, быт всё на себе.
Пять лет пронеслись в заботах. Всё для дочери: хорошая одежда, телефон, репетиторы чтобы, как у людей. Оля не жаловалась, просто жила, работала, верила: когда Света поступила на бюджет в киевский институт, радовалась до слёз. Всё не зря. Света была умная, самостоятельная, работала с второго курса переводила тексты, деньги в гривнах приносила домой, а свободные оставляла маме.
И вот, когда жизнь вроде устоялась, Оля позволила себе выдохнуть и встретила Вадима. Случайно, в троллейбусе: сумку ей помог, разговорились. Оказалось, работает по соседству, старше на тринадцать лет, двое детей, жена после инсульта вот уже пять лет недвижима. Вадим за ней ухаживает, не бросает.
Я не герой, сказал ей Вадим на третьей встрече в сквере, бережно держа руку Оли в своей. Просто не могу иначе. Мы столько лет вместе. Есть долг, и есть привычка жить для других, а для себя давно забыл. Но рядом с тобой вспомнил.
Оля понимала. Ей тридцать восемь в этом возрасте уже не девушкой становишься, а себя бережёшь, хватаешь за уголки жизни светлое, что осталось.
Долгое время она ничего не говорила Свете оправдывалась: работа, подруга, задержки. Но Света была не глупа, глаза мамины видела, новые платья замечала. В тот раз, когда Оля открыла шкаф, а там новое платье, Света тихо спросила:
Мама, у тебя кто-то есть? Ты даже духи новые купила. Не ври.
Оля зарделась, как девочка, всё рассказала: про Вадима, про его жену. Света слушала с каменным лицом, а потом холодно, даже не повышая голоса, сказала:
Мама, ты понимаешь, что несёшь? Ты думаешь, я не понимаю, что женатый? Ты меня учила порядочности, а сама за чужим мужиком таскаешься. Себя-то слышишь?
Света, не всё так просто… попробовала было оправдаться Оля.
Всё просто. Женатый табу. Тебе не восемнадцать, чтобы в такое впутываться. Я взрослая, и не хочу, чтобы моя мать была… ну, чтобы она вот так.
Оля устыдилась, но списала на максимализм юношеский. Света привыкла всё чёрное да белое. Всё по линеечке.
С Вадимом виделись они украдкой: на даче у товарища, который уезжал в командировки, или в временной квартире, снятой через знакомого. Оля понимала: не мечта девичья, а жизнь как она есть, но каждую встречу ценила как впервые.
Иногда мне кажется, шептал Вадим, лежа на чужой узкой кровати, что я не имею права на это счастье. Вижу жену и думаю: я предатель. С тобой другой. Это нечестно, да?
Нечестно, отвечала честно Оля, но я жду тебя. Не осуждаю…
Ты самая лучшая женщина из всех на свете, признавался он. Я тебя не брошу, всё что есть с тобой.
Оля верила. После пяти лет одиночества, тяжести на плечах, так хотелось верить пусть даже обрывочно.
Когда поняла, что беременна земля из-под ног ушла. Сначала не поверила, проверялась дважды, трижды: тесты, анализы. В консультации врач сказала сухо: шесть недель, сердцебиение в норме.
Оля села на скамейку перед поликлиникой и заплакала: радость, страх, безнадёга.
О том, как сказать Вадиму думала пару дней, в голове прокручивала всё. Он мужчина ответственный. Не бросит, но будет против. Потому что боится: перемен, детей, расходов, новой жизни.
Но страшнее всего было сказать Свете. Всё оттягивала, ждала случая, а момент не приходил. И вот однажды вечером, когда Света пришла от Зины, Оля села напротив за кухонный стол, и тихо сказала:
Света, я жду ребёнка.
От женатого? выдохнула дочь.
От Вадима, да. Он отец.
Я так и знала… ухмыльнулась Света, горько, перено. Мама, тебе не кажется, что ты сошла с ума? Тебе тридцать восемь, ты пашешь, я поступила только-только, хотелось бы жить нормально, а ты… ещё один ребёнок как подарок судьбы? От мужика, который не уйдёт от больной жены.
Светочка, это моя жизнь…
Не проси моего одобрения, перебила та, поднялась из-за стола. Но ты запомни: в этой квартире моём доме я тебе не разрешаю размножаться. Это моя квартира, бабушка оставила её мне, не тебе.
У Оли дыхание перехватило. Смотрела на дочь на свою маленькую Свету, ради которой пятнадцать лет была тенью, работала на двух работах, мечтая только о её счастье, а сейчас перед ней чужая взрослая, с лицом и тоном Раисы Николаевны и Зины. Всё то же: правильность, принципиальность, холодная справедливость.
Света, ты сама не знаешь, что говоришь…
Я всё поняла, рассмеялась та, но голос дрожал. Ты родила меня сама, потому что не думала ни о чём. Сейчас повторяешь ошибку. Да ещё с человеком, который никогда не будет твоим. С кем останешься? На кого надеешься?
Ты мне не хочешь помочь? почти шёпотом Оля.
Нет. Не смогу и не хочу. У меня своя жизнь. Будет ребёнок расти его сама. Я не нянька. Я не собираюсь превращать свою квартиру в детсад.
Ты похожа на бабушку… выдохнула Оля.
Мама, не надо из меня делать монстра. Я всегда дам тебе крыши над головой. Но только одной. Ни детей, ни чужих мужиков. Захочешь иди к Вадиму, пусть он тебе квартиру снимает. Здесь нет.
Но я тоже наследница… Я была женой Антона, если бы он прожил ещё два месяца…
Но не прожил, оборвала Света. Бабушка захотела по-другому. Я ей доверяю. Ты бы квартиру потеряла всё бы растеряла. Я не подведу бабушку.
Что-то оборвалось внутри Оли. Искра. Любовь. Связь. Осталась в золе.
Ты стала похожа на бабушку… и на Зину. Всё у вас правильно!
Мама, не устраивай истерику. Живи так живи. Но по правилам. Будет ребёнок ищи себе угол. Я подстраиваться не собираюсь.
Оля, едва держась на ногах, ушла в комнату, закрыла дверь, залезла под одеяло, свернулась клубочком, как в детстве.
В груди тянуло остро, будто что-то вырвали и раздавили. Воспоминания о первой улыбке Светы, о первом слове, первом шаге, о теплых ночах, когда казалось они вдвоём, одно целое…
Я не ошибка… я твоя мать… еле слышно прошептала она в подушку.
Дочь уже включила лихую музыку на всю громкость. Больше она молчать не собиралась.
Оля потянулась к телефону. Позвонила Вадиму. С тридцати секунд молчания сказала без эмоций:
Вадим, я беременна. Мне нужно жилье. Ты потянешь меня и ребенка? Сможешь квартиру, деньги обеспечить, хотя бы на первый год?
Он молчал. Потом заговорил быстро, нервно, словно оправдывался:
Оленька… я не готов к такому разговору. Всё сложно, ты знаешь, жена, лекарства, денег еле хватает… снять квартиру, содержать… не потяну, хоть убей. Помогу чем смогу, но ты же понимаешь…
По-маленькому, тихо сказала Оля. Поняла.
Оля, не бросай трубку давай встретимся, обсудим всё, найдём выход…
Она повесила трубку и легла неподвижно, глядя в потолок. Утро встретила так же. Пошла тихо, пораньше, чтобы не тревожить дочь. Паспорт, полис и в консультацию.
Врач спросила: «Встаёте на учёт?»
Нет. На аборт, спокойно ответила Оля.
Вышла на улицу, и впервые за долгое время позволила себе плакать. Больно, горько, но никто не обращал внимания все шли по своим делам по киевским улицам, мимо одинокой женщины, у которой под ногами рассыпалась жизнь.
