Без приглашения
Виктор Петрович сжимал в руках пакет с лекарствами, когда его возле старого почтового ящика остановила соседка тётя Галина, улыбчивая женщина с сединой в косе.
Виктор Петрович, примите поздравления. Ваша-то Оля начала она и запнулась, как будто сомневалась, стоит ли продолжать. Замуж вышла! Вчера! Так у племянницы ВКонтакте лента вся в фотографиях.
Виктор Петрович сходу не понял, к чему это. «Поздравления» звучали чуждо и сухо. Он машинально кивнул, будто речь шла о малознакомом человеке.
Какая свадьба? поинтересовался он, стараясь не выдать волнения.
Тётя Галина уже пожалела, что заговорила. Смущённо глянула в сторону.
Ну говорят, расписались уже. Фотографии видела. Оля в белом платье, парень рядом. Думала, вы в курсе…
Он поднялся к себе, поставил пакет на кухонный стол и замер, всё ещё одетый. В голове, как в бухгалтерской ведомости, не хватало строки: «приглашение». Он и не ожидал застолья на весь район, но надеялся хотя бы на звонок. Хоть короткое сообщение.
Виктор Петрович взял телефон, открыл страницу дочери в соцсетях. Фотографии аккуратные, сдержанные будто отчёт, а не радостное событие. Оля в светлом платье, рядом парень в строгом костюме, под фото короткая подпись: «Мы». Комментарии: «Счастья!» и «Поздравляем!». Его имени не было среди поздравляющих.
Он снял куртку, повесил на стул, сел за стол. В груди клокотала не тоска, а болезненная, стыдная досада его вычеркнули, о нём не подумали.
Он нажал на номер дочери. Долгие гудки, потом короткое «алло».
Это что значит? спросил он. Ты действительно замуж вышла?
Пауза. Он слышал её сдержанный вдох.
Да, пап. Вчера.
И не сказала мне.
Я знала, что ты так отреагируешь
Как так? он вскочил и зашагал по кухне. Ты представляешь, как это выглядит?
Давай не будем по телефону.
А как же тогда? Где ты теперь?
Она продиктовала адрес. Виктор Петрович его не знал. Это стало ещё одним унижением.
Я приеду, бросил он.
Пап, не надо
Я должен.
Он положил трубку. Стоял с телефоном в руках, как с доказательством. Всё внутри требовало навести порядок, как он привык: семья это когда не скрывают важное, когда по-людски. Всю жизнь Виктор Петрович держался за эту опору, даже если мир вокруг менялся.
Собрался он быстро машинально уложил в сумку яблоки с рынка и конверт с деньгами, открыл в шкафу коробку с заначкой «на черный день». Неясно было, зачем всё это, просто не хотелось идти с пустыми руками хранил ещё роль в своей семье.
Ехал на электричке, глядя в окно на проносящиеся гаражи и тополя. В его памяти ворохом всплывали истории: как однажды Оля в десятом классе пришла домой с мальчиком, улыбалась неуверенно, будто защищалась. Тогда Виктор Петрович не кричал, просто сказал: «Сначала учёбу закончи, потом с мальчиками гуляй». Мальчик тут же ушёл, Оля заперлась в комнате. Он пытался потом поговорить, но услышал короткое: «Не надо». Он был уверен, что поступил правильно.
Вспоминался выпускной он приехал к школе, где она стояла с подругами и каким-то парнем, подошёл и спросил: «Это кто?» громко, на виду у всех. Она побледнела, парень сразу отошёл в сторону. Вечером Оля всё молчала. Тогда он думал так должен поступать отец.
А ещё вспоминалась мать Оли, его жена. Как на юбилее родственницы он сказал ей: «Снова всё напутала! Как всегда, ничего не можешь нормально сделать». Он говорил это среди всех, просто был уставшим, хотел порядка и правильности. Мать сжала губы, потом ночью плакала на кухне. Он видел, но не подошёл считал, сама виновата.
Теперь всё это всплывало, будто старые чеки в кармане. Он пытался сложить картину он ведь не пил, не бил, работал, тянул семью, всегда думал о них. Хотел добра.
Перед подъездом в новом районе он набрал номер квартиры на домофоне. Дверь открыли. Лифт ехал медленно ладони увлажнились от волнения.
Открыла дочь. Волосы собраны в пучок, под глазами тени, домашний свитер. Виктор Петрович ожидал увидеть блеск счастья вместо этого встречал усталость.
Привет, сказала она.
Привет, ответил он. Протянул сумку: Вот, яблоки И поднял конверт, немного денег для вас.
Она взяла, не встречаясь взглядом, будто принимала то, что нельзя выбросить.
В прихожей две пары обуви мужские ботинки и её кроссовки. Чужая куртка на крючке. Виктор Петрович невольно заметил каждую деталь.
Он дома? спросил.
На кухне, отвечала Оля. Пап, пожалуйста, спокойно.
«Спокойно» просьба и требование.
На кухне сидел молодой мужчина, лет тридцати. Сдержанный взгляд, усталое лицо. Он поднялся:
Добрый день. Я
Я знаю, перебил Виктор Петрович, и тут же понял, что сказал слишком резко. Он даже имени не знал.
Оля метнула в него короткий взгляд.
Меня зовут Андрей, спокойно представился мужчина. Приятно познакомиться.
Виктор Петрович кивнул, с запозданием протянул руку. Пожатие было сухим и коротким.
Поздравляю, выдавил он, и опять это слово прозвучало не своим.
Спасибо, ответила Оля.
На столе две кружки, недопитый кофе, бумаги наверное, из ЗАГСа, и коробка с остатками торта. Не праздник уборка после него.
Садись, предложила дочь.
Он сел, сложил руки. Хотел сразу сказать главное, но не знал, с чего начать.
Почему? наконец спросил он. Почему я узнал от соседки?
Дочь повернулась к Андрею, потом снова посмотрела на отца.
Потому что я не хотела, чтобы ты был там.
Это я понял, тихо ответил он. Я хочу знать почему?
Андрей отставил кружку, будто давая место для разговора.
Могу выйти, сказал он.
Останься, ответила Оля. Ты тут живёшь, это твой дом.
Это задело «твой дом», не его. Виктор Петрович впервые ощутил себя гостем. Или даже чужим.
Я не пришёл ссориться, сказал он. Я… ведь отец ваш.
Пап, перебила она, ты всегда начинаешь с того, что ты отец. Потом список того, что я тебе должна.
Думаешь, приглашение это мой долг?
Нет. Но ты бы превратил этот день в экзамен. Я не хотела.
Какой ещё экзамен? Я бы просто пришёл!
Она грустно усмехнулась:
Ты бы внимательно смотрел, кто как одет, кто что сказал, кто из его родни плохо посмотрел. Ты бы нашёл, к чему придраться, а потом долго бы вспоминал.
Это не так, машинально возразил он.
Андрей молчал.
Пап, сказала Оля, голос стал мягче. Ты помнишь выпускной?
Конечно, кивнул он.
Помнишь, что ты тогда сказал?
Он напрягся. Помнил но не хотел напоминать себе.
Я спросил, кто парень. И что?
Ты спросил так, будто я была виновата, сказала она. Я была счастлива, а ты сделал так, что мне стало стыдно перед всеми.
Я просто хотел знать, с кем ты дружишь, возразил он. Это нормально.
Нормально спросить дома. Не при всех.
Он замолчал, вдруг увидев в её взгляде не молодёжную обиду, а усталость взрослого человека, который боится потерять почву под ногами.
Из-за выпускного ты меня не позвала? спросил он.
Не только из-за этого, она отвернулась к окну. Из-за того, что ты всегда так.
Помнишь, как говорил с мамой у тёти Риты на юбилее? спросила она.
Он помнил. Все салаты, родственников. Слово, сказанное в сердцах.
Я говорил, что она ошиблась
Ты сказал, что она ничего не может, и все это слышали, поправила Оля. Мне тогда было двадцать два года. Я поняла, что если приведу к тебе важного для себя человека, ты его так же унизишь. Даже не заметив.
Виктор Петрович почувствовал, что сжимается горло. Он хотел сказать: «Потом извинился», но не извинился. Говорил: «Не делай из мухи слона».
Я не хотел унижать, сказал он.
Но унижал. Не раз, ответила дочь.
Андрей встал, выключил воду, которую Оля забыла на кухне. Виктор Петрович почувствовал в этом доме уже умеют гасить лишний шум.
Ты думаешь, я тиран? спросил он.
Нет. Просто ты не умеешь отступать, ответила Оля. Ты хорошо умеешь работать, учить давить. Но когда рядом человек не видишь, что ему больно. Только видишь, что «не так».
Он хотел возразить, напомнить, как тянул семью, работал без выходных, лечил мать. Хотел перечислить но понял вдруг: это будет счет за любовь.
Я приехал, потому что мне больно, сказал он наконец. Узнал всё не от тебя.
Мне тоже было больно. Неделю не могла спать. Но выбрала меньшее зло.
Значит, я зло? он устало опустил плечи.
Я хочу жить спокойно. Не ждать, когда важный день испортишь. Не потому что специально. Просто у тебя так выходит.
Он посмотрел на Андрея:
А вы чего молчите?
Тот вздохнул:
Я не хочу лезть между вами. Но я видел, как она этого боялась. Думала, вы начнёте спрашивать при всех про работу, жильё, мою семью. И потом это будет обсуждаться годы.
А что, нельзя спросить? Я отец!
Спросить можно. Но не так, чтобы человек чувствовал себя на допросе, тихо ответил Андрей.
Оля положила ладони на стол.
А помнишь, когда два года назад я привела Андрея? Ты попросил его «посидеть поговорить». А потом начал сколько зарабатывает, где живёт, почему машины нет… Всё вроде спокойно, но так, будто он должен тебя умолять за право быть рядом.
Хотел понять, какой он человек, объяснил Виктор Петрович.
Ты хотел поставить выше себя. Значит, я выбрала не того. И ты был бы прав.
Он вспомнил тот вечер. Считал, что проявляет заботу. Что защищает её от ошибок.
Я не хотел начал он.
Ты всегда «не хотел», но так выходит, перебила она.
Виктор Петрович сжал колени.
И что теперь? Я больше не нужен?
Мне нужен отец, но не начальник, сказала она. Я хочу жить своей жизнью, а не чтобы тобой управляли.
Я не управляю, тихо сказал он, сам не веря словам.
Нет, управляешь. Даже сейчас. Ты приехал не спросить, как у меня дела, а чтобы поставить меня на место.
Он хотел возразить но понял: правда в этом есть. Он ехал с аргументами, готовыми фразами. Хотел не поздравить а вернуть себе власть.
Я не умею иначе, неожиданно сказал он, глухо, почти по-детски.
Оля внимательнее посмотрела на него.
Вот. Это по-настоящему, сказала она.
Пауза вытекла, будто тоска утихала.
Я не прошу исчезнуть. Прошу не приходить без приглашения. Не устраивать разборки. Не говорить то, что потом не сотрёшь.
А если захочу увидеться?
Позвони. Договоримся. Если скажу «нет» это нет. Не потому что не люблю, а потому что мне так спокойнее.
Слово «спокойнее» кольнуло больнее «обиды». Он понял: она строит уже не из его ожиданий, а из защиты от боли.
Андрей поставил чайник, достал чашки. Виктор Петрович поймал себя на том, что изучает каждое его движение.
Пап, Оля повернулась Мне не хочется, чтобы ты уходил с ощущением, что тебя выгнали. Но и притворяться, что ничего не было, не могу.
Чего ты хочешь? спросил он.
Оля задумалась:
Хочу, чтобы ты сказал, что понял. Не «я хотел как лучше». А именно понял.
Виктор Петрович сжимался внутри. Признать значит отдать власть. Но терять больше было некуда.
Я понял что делал тебе больно. Что ты часто этого боялась.
Оля не улыбнулась, но как будто вдохнула легче.
Спасибо.
Андрей поставил чайник, расставил чашки. Виктор Петрович отметил: чайник чистый, новый. Он подумал здесь всё иначе, и ему тоже предстоит учиться быть гостем.
Не знаю, что теперь, честно сказал он.
Давай встретимся через неделю где-нибудь в городе в кафе, предложила дочь. Просто поговорим. На час. Без Андрея, если тебе непросто. И без допросов.
А домой к вам?
Пока нет. Мне нужно время.
Он хотел возмутиться, но смолчал. Внутри было горько, и вместе с тем тихое облегчение. Мне назвали правила.
Хорошо. Кафе.
Андрей налил ему чаю:
Сахар?
Нет, спасибо.
Чай обжигал язык. Виктор Петрович смотрел на дочь, понимал: не вернуть уже вчерашний день. Требовать его не имеет права.
Я всё равно думаю, что нельзя так не звать отца на свадьбу, сказал он тихо.
А я считаю, что нельзя унижать, так же ответила она.
Он кивнул. Это было не примирение, но согласие: у каждого своя правда. Его правда больше не главная.
Когда уходил, Оля проводила до двери. Он надел куртку, поправил воротник, хотел обнять, но не решился.
Я позвоню.
Жду, пап. И помни если придёшь без договорённости, не открою.
Он посмотрел на неё в голосе ни упрёка, ни угрозы просто усталое спокойствие.
Понял.
В лифте ехал один, слушал шум механизма. На улице шёл к остановке, руки в карманах. Конверт и яблоки остались на их кухне следы его визита.
Обратно добирался долго: автобус до станции, электричка. За окном те же гаражи и дачные домики, только теперь в синем вечернем сумраке. Виктор Петрович смотрел на своё отражение и думал: семья, которую строил крепостью, оказалась не крепостью, а разными комнатами, у каждой из которых свой ключ. Он не знал, пустят ли его за порог. Но теперь понимал чтобы попасть внутрь, сперва нужно научиться стучать иначе.
И понял главное: чтобы быть по-настоящему родным, нужно уметь уважать чужие границы и вовремя останавливаться. Только тогда к тебе захотят пускать не по обязанности, а по любви.
