Ты когда-нибудь видел, как река течёт в обратную сторону? Я была на кухне с Тамарой Петровной и Николаем Ивановичем, хотя в зеркале отражались чужие лица то ли старые, как иконы, то ли совсем юные, как весенние побеги. Воздух был густой, липкий лимонным вареньем из прошлого, в котором утонули клятвы и тени от старых чайников.
С ума сошёл ты, Коленька, клокотала Тамара Петровна, и тут же иссиня-розовые искры посыпались из-под её сжатых кулаков. Казалось, что стол качается, а обои вспучиваются, как тесто в печи. Это же наш сын! Не дурак с базара, а твоя кровь! Как смеешь гнать?
Николай Иванович шевелился с трудом, как старый рояль в коридоре общежития. Плечи у него были согбены, голова тонет в ладонях. Он тянулся к пачке “Беломора”, словно вылавливал сетью плавающий в киселе событий ответ.
Тамарочка, выдохнул, и дым завилял к потолку, я видел. Сам видел! Алексей там, в гараже, с этой Катей Они как ветер и верба переплелись, целовались, будто никто и не жил на этой земле до них.
Слова его тут же рассыпались по плитке, затрепетали в шторах, и свет стал холодным, как декабрьская вода. Тамара осела на стул, уронив руки будто сброшенный платок на старой свадьбе.
Алексей был у неё единственный: долго она его ждала будто зёрнышко, упрятанное бабкой за печку. Он вырос смешно высокий, всё время склонялся, не замечая, что обгоняет кухонный потолок. Женился на Оксане, девушке из соседнего города чёрные волосы, синие глаза и улыбка, как молочные зубы у младенца. К их дому она не прилипла: то ли бетон стены не пустил, то ли дух кошки из подвала не одобрил.
Алексей изменил?! Тамара Петровна вздрагивала как город в грозе. Это шутка, глупость! Если что и было это всё Оксана устроила, чужая! Она умела плести заговоры, как матрёшки одну в другую.
Николай Иванович смотрел сквозь жену кажется, в другой сон, в другое время, где он, быть может, смеётся за самоваром. Но тот образ перекручивается, и он говорит:
Я видел: ночь, гараж, лампа трещит, а Лёшка с Катей обнимаются. Как два ребёнка, забыли, что мёд кончается. Тут семья не выдержит, Тамара.
Тут двери хлопают сами по себе или мне кажется? Оксана на пороге, чуть живая, волосы вросли в плечи, в руках сумка Алексея, которую он купил за последние рубли перед свадьбой. Пол в коридоре качается, а потолок поднимается выше.
Я слышала всё, её голос как волна по льду: ровный, но готовый прорваться. Гоните его. Я помогу. Пусть здесь останется только правда, и пусть она первая ляжет за порогом.
Тамара вскакивает так быстро, что стул кружится за спиной, как волчок на масленицу.
Ты виновата, Оксана! Ты лишняя в нашем доме, ты травой чужой проросла в нашем огороде! Ушла бы по-доброму дверь открыта. А Лёшку моего не пустим по ветру!
Оксана наливает воду, кружку ставит аккуратно, будто взвешивает на весах сложившееся время. Садитесь. Вот кофе. История длинная, ночь глубокая. Она началась не со свадьбы, а когда вам ещё не снились чужие радости.
Тут всё, как будто выцветает: дождь давит по стеклам, чайник шипит не водой, а дымом, а лампа склоняется ближе к столу. Оксана рассказывает себя будто старую сказку.
Родилась она за МКАДом, где трамваи ходят только по снам. Отец военный, мама на фабрике. Она знала счастье уходит, если открываешь окно запертым. Алексея встретила, когда с неба падали не листья, а странные слова. Он был прост, как хлеб хотелось укусить и не думать о начинке.
Вскоре свадьба скромная, с пирогами и селёдкой под шубой, с поцелуем под луной и маминым напутствием: “Дочка, не плачь”. Потом будни мебель двигается по ночам без объяснений, Тамара ворчит, картошка чёрная от обиды.
Оксана теряет ребёнка на третьем месяце ночь проливается водой, врач появляется в коридоре, как утка, покачиваясь на лапах. Алексей на работе, Тамара по телефону: “Это знак, не время”.
Затем Катя: словно ворона на заборе, громко смеётся, громко живёт, как будто дразнит саму судьбу. Алексей всё чаще в гараже, Катя тянет его тенью, а Оксана собирает по полу старые серёжки воспоминаний.
Почему ты, Катя? спрашивает Оксана. Потому что он не твой, не мамин, не мой. Он пустой. Ему нужен ветер, а я кирпич.
Вечером Оксана собирает чемодан. Лёша, выбирай: я или её сны. Я еду в другую сторону реки.
Алексей рушится на пол, как несобранная матрёшка: Мама хочет, чтобы ты была простой, а я не знаю, как не быть простым.
Оксана смеётся, плачет, вытирает лицо платком. Прошлая Оксана исчезает, новая смотрит себе в глаза.
Катя даёт Оксане письма, где Алексей пишет: “Я всё еще маленький, прячусь за календарём”.
Вскоре Николай Иванович видит их гараж, лампочка, дождь проходит сквозь стены. Тут Коля кричит, Катя исчезает дождём, Алексей вбегает в дом босиком.
Теперь мы все на кухне, и время тянется, как варенье по подоконнику. Оксана кладёт на стол письмо от бабушки Тамары жёлтое, будто письмо из другой жизни.
Ваша беда в прошлом, Тамара Петровна. Вы боитесь невесток, как ведьма новой метлы. Алексею некуда идти, если его выгонять.
Тамара глотает слёзы, руки дрожат. Была я когда-то молодой. Муж ушёл. Сын остался, но как будто не мой, как будто зеркало треснуло.
Они обнимаются мать и сын, невестка и свекровь.
Проходит осень: Оксана снова с животом, а Тамара вяжет пинетки так быстро, будто старается связать новое время. Николай подбрасывает угли в печку, Алексей чинит стулья всё немного не по-настоящему, будто по чужим сценариям.
Катя снится Оксане машет рукой из дальнего окна. “Прощай,” шепчет она и исчезает за зяленой занавеской дождя.
Вскоре рождается мальчик в лунную ночь, когда снег забыл упасть. Все вместе стоят у окна: Тамара качает малыша, Оксана улыбается, а в доме пахнет пирогом, чаем, лягушками из детских снов.
На том и стоим, говорит Тамара Петровна, и за ней гудит библиотека старых голосов.
И в доме теперь всегда разливается странное чувство не радость, не горе, а тепло, которое оживает только в долгих русских ночах, когда чайник поёт, окна трещат, и прошлое никуда не уходит, а становится частью семейного хлеба.
