Телефон замолчал. Василиса стояла посреди кухни, прижимая его к груди обеими руками. Тётя Пелагея говорила ровно четыре минуты — голос сухой, деловой, без единой слезы.
Данил сидел на диване. Телевизор негромко бормотал что-то фоном. Он даже не обернулся, когда Василиса появилась в дверном проёме.
— Данил. Позвонила тётя Пелагея. Мать умерла час назад.
Он кивнул. Провёл пальцем по экрану телефона — листал что-то, уже не важно что.
— Угу. Жаль.
— Мне нужно ехать. Прямо сейчас. Два часа дороги до Переяслава. Дай ключи от машины.
Данил отложил телефон. Не потому что проникся — потому что услышал слово «машина». Посмотрел на неё снизу вверх с выражением лёгкой досады, будто она попросила его передвинуть шкаф.
— Нет. Машина мне нужна. Мать просила отвезти её к тёте Ульяне в Белую Церковь. Я обещал ещё на прошлой неделе.
Василиса не шелохнулась. Свет из кухни падал ей в спину, и лицо оставалось в тени.
— Ты слышал, что я сказала?
— Слышал. Но она уже умерла. Куда тебе торопиться? Завтра сядешь на автобус, доберёшься. А мать — живая. Ждёт. Я обещал.
Секунда. Две. Три.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Мать я не подведу.
Василиса вошла в комнату. Встала прямо перед телевизором — так, что Данил не мог её обойти взглядом. Ему пришлось поднять глаза.
— Я попрошу тебя один раз. Один. Подумай о том, что ты только что сказал. И ответь заново.
— Василиса, не устраивай сцену. Я всё объяснил. Мать ждёт, я обещал. С твоими похоронами ничего за ночь не случится.
— С моими похоронами, — повторила она медленно.
— Ну, с похоронами. Ты понимаешь, о чём я. Поедешь завтра. Всё организуют и без тебя, там тётка есть, соседи.
Василиса наклонилась чуть ближе.
— Ты понимаешь, что это последний раз, когда я тебя о чём-то прошу? Не второй, не третий. Последний.
— Господи, Василиса. Ты всегда из мухи слона лепишь. Один день! Один день ты подождёшь. Ничего не обвалится. Мать попросила — я еду. Точка.
— У меня мать умерла, Данил. А твоя — едет в гости пить чай.
— Не передёргивай. Она давно собиралась, Ульяна её ждёт. Я обещал. Ты хочешь, чтобы я своё слово нарушил?
— Я хочу, чтобы ты вспомнил, с кем ты живёшь. И что для меня значит этот день.
— Я помню. Но порядок есть порядок. Живые — важнее.
Василиса выпрямилась. Посмотрела на него так, будто запоминала лицо. Не с ненавистью. С чем-то окончательным.
— Хорошо, — сказала она.
Это «хорошо» прозвучало ровно. Без обиды. Без надрыва. Без дрожи. Данил не обратил внимания — он уже тянулся к пульту.
*
Василиса вышла в коридор. Открыла верхний ящик комода — тот, который Данил не открывал ни разу за семь лет. Достала плотную папку с застёжкой: свой паспорт, свидетельство о собственности на квартиру, техпаспорт на машину, банковские документы. Всё — на её имя. Уложила в сумку.
Сняла с крючка оба комплекта ключей от машины. Надела куртку. Обулась.
— Ты куда? — крикнул Данил из комнаты.
— Еду. Прощаться с матерью.
— На чём это? Я же сказал — машина мне нужна!
Василиса открыла входную дверь. Данил уже стоял в коридоре — босиком, с пультом в руке, с нелепым выражением оскорблённого хозяина.
— Машина оформлена на меня. Всегда была. Квартира — тоже. Когда я вернусь, замок будет другой. Твои вещи сложу у двери. Забери сам или вынесу их.
— Ты чего несёшь?
— Я не несу. Я говорю. Внятно и один раз.
— Василиса, стой. Стой! Ты не можешь просто…
— Данил. У меня умерла мать. А ты мне объяснил, что тебе нужнее машина — довезти свою до сестры на чаепитие. Это всё, что мне было нужно услышать. Больше ничего между нами нет. Собирай вещи.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Внизу хлопнула подъездная дверь. Через минуту он увидел из окна, как она садится за руль — спокойно, без суеты, без оглядки. Завела двигатель. Выехала со двора. Даже не посмотрела вверх.
Данил стоял посреди коридора. Набрал её номер — длинные гудки, без ответа. Написал сообщение: «Верни машину. Ты обалдела?» Прочитано. Тишина. Ещё одно: «Хватит дурить. Мать ждёт, мне ехать надо». Прочитано. Тишина.
Через двадцать минут позвонила мать.
— Данил, ты когда за мной заедешь? Ульяна уже стол накрыла.
— Тут ситуация, мам. Василиса забрала машину.
— Как забрала? Это же ваша машина!
— Формально… на ней оформлена.
— Ну и что? Ты муж! Скажи ей, пусть вернёт!
— Она не берёт трубку. Я перезвоню.
Он сел на диван. Обошёл квартиру. Всё выглядело так же — мебель, занавески, полки. Но Василиса вынула из этого дома документы, ключи и себя. Три вещи, на которых всё и держалось.
Телефон зазвонил. Василиса. Он схватил трубку.
— Василиса! Наконец-то. Слушай, давай без…
— Заткнись, — сказала она. Тихо и коротко, как щелчок. — Я скажу один раз. Квартира принадлежит мне. Бабушка оставила, документы на моё имя, ты это прекрасно знаешь. Машину я покупала до брака. Деньги на карте — мои, ты за семь лет ни гривны не отложил. В кармане твоей куртки две тысячи — хватит на такси для твоей матери. Впритык, но хватит.
— Василиса, подожди…
— Замок сменю сегодня, попрошу соседку Инну впустить мастера. Вещи твои сложу. Стоять будут у двери. Два дня. Затем вынесу на помойку.
— Ты не имеешь…
— Имею. Каждую бумагу. Каждую подпись. Всё — моё. А ты за семь лет не удосужился оформить на себя даже электрочайник.
— Это подло!
— Подло — это сказать жене, что ей незачем ехать хоронить мать. Потому что тебе нужна машина отвезти свою на чай. Вот это — подло. А я просто забираю то, что моё.
Тишина в трубке длилась четыре секунды.
— Василиса, я перегнул. Ну дурак, ну ляпнул. Давай поговорим нормально, когда ты вернёшься.
— К тебе — не вернусь. Мы закончили. Больше не звони.
Гудки.
Данил сидел с телефоном в руке. Набрал ещё раз — абонент недоступен. Ещё раз — то же самое. Она заблокировала его номер.
Он полез в карман куртки. Две мятые купюры. Тысяча и тысяча. Она и это рассчитала — ровно столько, чтобы хватило на такси до Белой Церкви и обратно. Ни копейкой больше.
Карта пустая — он проверил. На других счетах — ноль. Он никогда не интересовался. Ему хватало того, что давала Василиса. Квартира — её. Машина — её. Деньги — её. Он жил в чужом доме семь лет и ни разу об этом не задумался.
Мать ждала у подъезда. Маленькая фигура в зелёном пальто, с пакетом гостинцев для сестры. Такси остановилось, она села, оглядела салон.
— Такси? Серьёзно? А где машина?
— У Василисы.
— Так забери!
— Она на ней уехала. Насовсем.
Мать помолчала. Уставилась в спинку переднего сиденья.
— Что значит — насовсем?
— То и значит. Она ушла. Сказала, чтобы я вещи забрал за два дня. Замок сменит сегодня.
— Из-за чего?
— Из-за того, что я сказал ей не ехать на похороны. Сказал, что машина мне нужнее.
Мать повернулась к нему. В глазах — не раскаяние. Растерянность. Она не понимала, как просьба подвезти до сестры могла обернуться катастрофой.
— Ну ты и сказанул, Данил.
— Я не думал, что она вот так…
— А надо было думать! Что у женщины мать умерла, а ты ей — «подождёшь»? Ты в своём уме был вообще?
— Ты сама просила отвезти!
— Я просила отвезти. Я не просила жену на похороны не пускать! Это ты сам додумал!
Такси ехало по Киеву. Счётчик тикал. Данил смотрел на цифры — они росли, и каждая гривна откусывала от его последних денег. Когда машина остановилась у дома тёти Ульяны в Белой Церкви, на счётчике было восемьсот гривен. Обратно — ещё столько же. Остаток — на еду. Может быть. На день.
Мать вышла. Обернулась. Пакет с гостинцами мялся в руках.
— И куда ты теперь?
— К тебе. Если пустишь.
— У меня комната и кухня, Данил. Раскладушка в кладовке.
— Значит, раскладушка.
Она покачала головой. Ушла к подъезду. Дверь за ней закрылась.
Данил остался стоять на тротуаре. В кармане — тысяча двести гривен мелочью и мятыми купюрами. На карте — пустота. За спиной — Киев, в котором у него больше нет ни одного квадратного метра.
Он достал телефон. Набрал номер Василисы. Длинные гудки. Потом — механический голос: «Абонент недоступен».
Убрал телефон. Посмотрел на свои руки — пустые. Как и всё остальное.
А Василиса в это время стояла в доме матери в Переяславе. Тётя Пелагея — справа, соседи — позади. Она делала то, что должна была сделать. Прощалась. Потому что для неё мёртвые заслуживали не меньше уважения, чем живые. И уж точно — больше, чем муж, который за семь лет так и не понял, рядом с кем он жил.
