Ты опять задержалась на работе? его голос, срывающийся на крик, эхом прокатился по гулкому коридору, прежде чем Наташа толком успела закрыть за собой тяжелую дверь. На коврике растекались снежные разводы с ее сапог, в пальто продрогло, как в вечности. Воздух квартиры стоял плотный, чуть маслянистый жареная картошка перебивалась с горечью запущенного гнева, живущего тут долгими московскими зимними вечерами.
Наташа не двигалась, остолбенела у порога, будто вросла в эту декабрьскую мглу. Она аккуратно сняла шарф, откашлялась привычное движение, чтоб еще хоть немного отсрочить момент взгляда.
Валерий стоял напротив, в проходе из кухни. На нем был старый халат в красную клетку поверх бесформенной серой футболки. Глаза ледяные, чужие, такие, какие появляются у людей, когда они перестают ждать светлого будущего.
Валера, сегодня на МКАДе пробки такие, что метро весь город встало голос Наташи был едва слышен, будто она разговаривала через ватную завесу усталости. Пока дошла до автобуса, потом на Ленинском встали
Да не надо сочинять! он с яростью кулаком ударил по стене, так что с книжной полки сверху соскользнула пыль. Пробки, говоришь? В девять вечера, на выезде из города?
Он шагнул ближе, и Наташа почувствовала, как пальто прилипает к влажной стене за спиной.
Я звонил тебе в офис, Наташа. В шесть ноль пятнадцать вечера. Сторож сказал, что ты ушла в пятом часу. Где тебя носило три с половиной часа?
Боль внутри разрасталась, тяжелела свинцом, будто к животу подвесили гирю. Она умела выкручиваться из бытовых споров мелкая ложь на сглаживание углов. Но это была совсем другая порода лжи, с ржавым привкусом бездонности.
Я, э-э… Зашла к маме. Передать лекарства, у нее давление опять Потом в аптеку и она отвела взгляд, делая вид, что мучается с прилипшей молнией на сапоге.
К маме, говоришь, губы Валерия скривились. Полчаса назад я сам ей звонил. Она сказала тебя не видела уже неделю.
Повисла тишина, холодная и гулкая, словно шаг в белоснежное nowhere. Наташа выпрямилась. Дальше отступать некуда. Она устала так, как устают московские зимы, тихо и безнадежно. Каждый вечер как передвижение по заминированному полю. Каждый звонок маленькая смертушка.
У тебя кто-то есть, да? теперь его голос был тонким и жутковато спокойным. Ты с кем-то спишь? Молодой коллега? Или тот твой одноклассник помнишь, ты про него тараторила месяц назад?
Он оказался совсем рядом, дышал табаком и дешевым одеколоном. Привычка курить вернулась к нему после инфаркта его старика.
Валера, нет у меня никого! Наташа умоляла глазами. Я домой спешила. Только домой. Всё для нас, правда.
Для «нас» а сама настройку на телефон изменила? Перестала отвечать? Худеешь, как на диете для заключённых… он схватил её за плечи, встряхнул. Посмотри на себя! Секреты, полутона! Так себя ведут любовницы, а не жёны!
Веки Наташи горели, слезы давили изнутри.
Самое гадкое, добавил он медленнее, что ты даже домой идёшь, как в ссылку. Могла бы хоть попытаться сохранить нашу семью… А тебе всё равно.
Это не правда, шепотом сказала она. Я люблю тебя. Я только так и держусь.
Из любви, значит, бегать на сторону? не услышал он.
Замолчи! неожиданно резко бросила она. Не надо… Ты ничего не знаешь!
Дверь соседней комнаты скрипнула. Осторожно выглянул Даня их сын, 19 лет, осунувшийся, с большими тенями под глазами.
Мама, пап! Пожалуйста, не орите
Валерий метнул взгляд:
А ты в комнату. Это не твое дело! Не знаешь, где мама шляется, или тоже знаешь?
Даня исчез, щелкнул замок. Валерий вновь повернулся к жене. Лед и решимость тонули в его глазах.
Последний раз спрашиваю, Наташа. Прямо сейчас. Кто он?
Ощущения крови и тяжести навалились осязаемо. Картина три недели подряд врезалась в мысли перед сном: мокрый московский асфальт, под фарами крошечная фигурка в розовой куртке, удар. Потом вой тормозов, переросший в крик её сына, ворвавшегося той ночью.
«Мам, я не хотел, я не видел, она выбежала не звони, меня посадят, мне конец, папа убьёт…»
И она спасала. Или думала, что спасает…
Нет никого, Валер, жёстко выдавила она, глядя в глаза. На работе кошмар, сокращение. Хотела тебе сказать, боялась лишний раз волновать…
Он молча смотрел. Затем сбросил её руки со своих плеч, брезгливо.
Ты врёшь, отрезал он, голос ровный, слёзы слышны в паузе. Ты врёшь совсем не задумываясь. Чек я вчера нашёл. Чек из ломбарда из твоего пальто ты золотой браслет заложила, тот, что я дарил.
Всё поплыло перед глазами. Чёртов чек, она и забыла суетилась, что-то собирала…
Любовнику понадобились деньги? он ухмыльнулся. Или твой ухажёр в долгах, и ты его героически вызволяешь?
На лечение, ляпнула она первое, что пришло в голову. У коллеги рак…
В ломбард за лечением? перебил он. Собирай вещи и уходи. К матери, к кому хочешь. Я не хочу сегодня видеть твоё лицо. Пока решу: подавать на развод или дать шанс признаться…
Наташа дрожала. Валера, ночь же, за окном пурга…
Уходи, рявкнул он. Посуда задребезжала в шкафу.
Она поняла: если остаться задавит окончательно. Или Даня, со стены, выйдет, не выдержав, и всё разрушится.
Она быстро схватила сумку. Внутри лежал конверт на этот раз не с деньгами. Фотографии. Открыла дверь и вышла в тёмный, затхлый подъезд.
Хлопнула дверь, казённой окончательностью отозвалась в сердце. На улице метель вьюжила, телефон в кармане завибрировал. Сообщение. Не от мужа.
«Завтра последний день. Не будет суммы иду в следственный комитет. Передайте привет сыну».
Наташа сползла вдоль стены, прижимая рот ладонью, чтобы никто не услышал рыданий. Болела голова от одиночества, безнадёги, страха.
Метро уже не ходило, идти к маме себе дороже: Валерий тут же туда позвонит. К подругам тоже нельзя. Осталось только круглосуточное кафе на вокзале. Там пересидеть ночь.
Заказала чай в глухом углу. На экране телефона семейная фотография прошлым летом на Чёрном море, в Сочи. Даня с улыбкой, обнимает отца. Валерий смотрится добрым, теплым
Так легко рушатся целые миры.
Вдруг откуда-то всплыли воспоминания. Даня тайком взял у отца ключи от «Шкоды». Права не получил, но на даче катался. Валера был на смене в морозилке. Через час Даня вернулся, трясущийся, глаза как два провала.
Плакал, клялся темно было, трасса пустая, ребёнок выбежал сам, испугался и уехал.
Она решила всё за секунду. Мать сильнее закона, сильнее страха. Она знала Валера бы не простил. И отправила бы сына в полицию прямо сейчас, как учил других. «Ответь за поступок» любимая поговорка.
Она затащила машину в гараж. Велела Дане никому не говорить. Потом через знакомых в ГИБДД нашла отца погибшей.
Игорь.
Старая пятиэтажка на окраине Москвы вонючий подъезд, клоповник. Он пил на кухне и смотрел детское фото в рамке.
Она не смогла долго врать. Рассказала всё. Что сын, что молодой, что глупо вышло, просила любой ценой не ломать жизнь пацана.
Не закричал даже. Просто назвал сумму такую, что хоть в петлю лезь: «На памятник чтоб забыть этот город». И ещё чтоб Даня мучился, чтоб страх грел их всех, пока они тащат эту ношу.
И теперь она опять тут, среди крошек и опустошённых чашек. Заложенный браслет, шуба ушла на Авито, кредиты перекрыли все пластики, а всё равно не хватает. Утром позвонила на работу похоронила себя, наврала про температуру.
Весь день искала деньги: микрозайм, за ноутбук очередной ломбард, у бывшей сокурсницы наскребла в долг под операцию, которой нет.
К вечеру собрала необходимое толстая пачка разношерстных рублей в коричневом обшарпанном конверте.
Позвонила Валере, тот сбросил вызов. Дане написала: «Держись. Всё будет хорошо. Не переживай и никому ничего не говори». Ответа не было.
В вечерних сумерках шла по снегу на окраину тот же адрес. Хрущевка, от которой веяло безнадежностью. На третьем этаже ждала та самая дверь.
Внутри бардак: бутылки, набросанная в чемодан одежда. Игорь смотрел мутно и зло, дрожащая рука жала стакан.
Принесла? сипло.
Всё здесь, положила на стол конверт. Больше взять неоткуда. Как договаривались вы не идёте в полицию, уезжаете, забываете навсегда.
Он покрутил купюры в ладони. Скривил губы.
Думаешь, деньгами дыру переложишь?
Не думаю, выдохнула Наташа. Я хочу спасти сына. Вы обещали.
Обещал отшвырнул конверт. Уже не хочу ничего.
В висках застучало.
Как это не хотите?
Мало, шагнул ближе. В глазах красные пятна, запах перегара. Вчера видел твоего Валерия. На хорошей машине, шит при костюме, а ты мне копейки швыряешь.
Он не знает! Машина последняя, живём на зарплату…
Пусть узнает! заорал, брызгая слюной. Пусть узнает, какого урода вы воспитали! Моя дочка под землей гниёт, а этот твой сопливчик дома в тепле жрёт макароны?!
Дайте время… Я найду еще… Шкоду продам, что угодно
Нет времени! схватил её за руку. Или звони мужу, пусть несет полмиллиона, или я сейчас же в органы сдаю!
В коридоре глухо хлопнула дверь. Вошёл Валерий. Бледный, с телефоном в руке. Судя по всему, определил её по геолокации.
Я так и думал глухо. Ты даже отключить «Локатор» не догадалась.
Посмотрел на Игоря, потом на пакет денег.
Ну и… сколько стоит ночь с моей женой?
Валера, это не так… пыталась встрять Наташа.
Тихо! вскричал он. Я всё видел. Шла сюда вечером, как в притон, к… смерил взглядом Игоря. Даже от любовника бы ожидал большего уровня.
Игорь закашлялся, потом рассмеялся, отчаянно, мерзко.
Любовник? голосом умирающего. Она меня не любит Она платит за молчание.
Чего? Валерий нахмурился.
Она покупает твое спокойствие! Игорь тряхнул снимком с траурной лентой. Смотри внимательно. Узнаёшь?
Валерий взял фото. Увидел. Глаза расширились, дыхание стало прерывистым.
Это… девочка… С погибшей под Москвой три недели назад Водитель сбежал
Да, оскалился Игорь. Теперь спроси у благоверной, кто был за рулём. И чья была машина.
Пауза была долгой, тянулась, как предсмертный холод. Валерий повернулся к Наташе, уже не ждал, просто смотрел.
Наташа? Машина Ты сказала в ремонте.
Ноги Наташи подкосились. Она упала на колени, выла:
Прости Это Даня Он не справился Я не могла иначе Это сын Наш сын!
Валерий стоял недвижимо, будто кровь вытекла из тела. Он часто видел смерть чужих детей как врач в городской больнице. Но тут смерть пришла к нему, под его самодельный стол.
Даня… Мой сын убил ребёнка?
Нет! закричала Наташа. Это был несчастный случай… ДТП
А он скрылся, тихо бросил Игорь. Девочка могла быть жива. Если бы вызвал врача
Валера мотнул головой, ухватился за дверной косяк.
Ты знала? голос кусался льдом. Три недели молчала?
Я его спасала! Он не выжил бы там, ему девятнадцать! Я хотела всё решить деньгами
Купить жизнь ребенка за двести тысяч? фыркнул Валерий.
Мне мало денег! взревел Игорь. Пусть сядет!
Валерий резко подошёл к столу, поднял конверт, бросил купюры Игорю в лицо. Те рассыпались ковриком по склизкому полу.
Забери. Я не покупаю совесть.
Рывком поставил жену на ноги.
Вставай. Едем домой.
Валера, давай поговорим, это же сын…
Молчи! бросил он, леденея. В машине не вздумай ни слова сказать. За каждый шепот клянусь, я
Дорога домой тянулась через занесённый снегом спальный район. Валерий вёл машину резкими рывками, Наташа боялась дышать. Он не смотрел в её сторону.
В квартире Даня сидел на кухне, кутаясь в худую кофту. При виде отца встал.
Пап… Что… Вы помирились?..
Валерий глянул строго, губы побелели.
Одевайся.
Зачем? шепотом.
В полицию, отрезал отец.
У Дани подкосились ноги, он сполз по стене.
Нет, пап, пожалуйста! Мама решила всё Мама просила Папа!
Мама купила тебе место на дне, зло сказал Валерий. Ты три недели ел, спал, притворяясь, будто ничего не случилось?
Я не спал! закричал Даня. Я каждую ночь её вижу во сне Мне страшно, папа…
Страшно? Валерий схватил сына за грудки. Девочке не было страшно помирать одна на обочине? А её отцу?
Валера, не надо! Наташа бросилась между ними.
Отойди! прорычал он. Он уже взрослый. Спрятался за тебя, а ты его глаза заплакали кровавыми слезами. Ты предала нас обоих Не изменой враньём, этим мерзким страхом перед правдой.
Я боялась, что ты его заложишь! горько закричала Наташа.
Сдал бы, жестко, свинцово, и пошёл бы рядом. И адвоката нанял, и компенсацию бы выплачивали по закону. Глядел бы людям в глаза. Теперь мы трусы.
Даня прижался к полу, пряча голову.
Валерий сел напротив:
Посмотри на меня.
Мальчик поднял заплаканные глаза.
Если не пойдёшь туда сам, тебе всю жизнь с этим жить Хочешь всё время вздрагивать от любого звонка? Или ждать, что придёт тот отец?
Даня опустил голову.
Я не могу так больше, пап…
Тогда вставай. Я буду рядом и буду защищать. Но отвечать придётся.
Даня поднялся, дрожащий и прозрачный, но без паники в глазах.
Пошли, выдохнул он.
Валерий провёл сына к двери. Повернулся к Наташе.
Ты остаёшься.
Я не могу… Дайте мне… я мать!
Ты уже всё сделала, отрезал Валерий. Ты пыталась купить его душу.
Ты меня простишь? Наташа даже не надеялась на ответ.
Он задержал взгляд, будто фотографируя навсегда лицо женщины, которую так любил.
Измену бы простил. Но это Ты три недели наблюдала, как я пропадаю от ревности, мучаюсь и молчала. Ты решила, что правда страшнее лжи.
Он вышел, придерживая за плечо обмякшего сына.
Наташа осталась в пустоте хрущёвки. На полу у двери валялся чек из ломбарда.
Она подошла к окну. Из-под фонаря медленно шагали две фигуры одна прямая, другая сгорбленная, отец и сын. Они не прикасались друг к другу, но шли рядом.
Прижалась к холодному стеклу. Правда явилась. Она оказалась правда страшнее любого кошмара не просто прошлое уничтожила, а будущее.
Впервые за всё это время Наташа заплакала от безвозвратности. Суд будет долгим. Срок настоящим. Но самый тяжёлый приговор прозвучал тут, в этой квартире, и оспорить его не получится никогда.
