Ты вся моя жизнь
Порой мне кажется, что прошла уже целая вечность с тех дней, когда я сидел у кроватки, не сводя глаз с маленькой спящей Варюши. Она лежала на боку, аккуратно поджав ручки, полуоткрытый ротик, и ровное, мерное дыхание наполняло комнату спокойствием. В сумрачном свете зимнего вечера её тонкие ресницы отбрасывали на щёки едва заметные тени, а пушистые, светлые волосы лёгкой волной рассыпались по подушке. Я тогда невольно улыбался в эти мгновения она казалась мне настоящим ангелом, спустившимся с небес.
За окном затихал московский двор. Сумерки постепенно переходили в глубокую ночь, загоралось несколько робких звёзд над крышами домов, а вдалеке слышался отдалённый гул города. Я вспоминал себя прежнего три года назад всё было иначе. Тогда квартиру наполнял звонкий, певучий смех Кати. Я думал, что невозможно забыть, как её тепло мгновенно наполняло дом, как мягкие ладони ложились мне на плечо, а во взгляде светилось бескрайнее сострадание. Всё это теперь осталось только в воспоминаниях и в моей Варюше, нашей дочери, ради которой и только ради которой я должен был держаться.
Беда подкралась совершенно незаметно. Сначала Катя жаловалась на усталость говорила, что в институте много работы, мол, выспится на выходных. Потом начал болеть висок, голова тревожила всё чаще. Мы ходили по врачам, искали причину, но диагнозы были туманны, а лекарства не помогали. Время шло, и от весёлой Кати оставалась только тень.
Когда наконец поставили жёсткий диагноз, было уже поздно. Я даже не колебался тут же бросил инженерную работу, на которой так много сулили. Коллеги долго уговаривали, мол, не спеши, можно ведь совмещать. Но я понимал: сейчас Катя нуждается во мне больше всего. Хорошо хоть, что у нас были накопления мы ведь откладывали рубли на новую “десятку”, эти деньги хоть ненадолго позволили не думать о хлебе.
С того дня вся жизнь превратилась в вереницу больничных отделений, лекарств, дежурств, процедур. Я сопровождал Катю к врачам, сидел с ней в белых коридорах, держал за руку, читая вслух Булгакова, когда ей было страшно. А потом, дома, просто молчал рядом, прислушивался, как она дышит. Тогда я впервые понял, что любовь это не только радость солнечных дней, но и способность держаться вместе, когда кажется, что всё рухнуло.
После Кати всё будто погрузилось в стылый туман. Дни сливались друг с другом, бессонные ночи отдавались в висках тяжестью. Окружающий мир выцвел всё моё внимание было сосредоточено на дочери: чтобы Варюша чувствовала, что папа рядом и не уйдёт.
Почти сразу после похорон приехала мать Кати Анна Ильинична. По-хозяйски осмотрела комнату: детские игрушки, посуда, неубранная постель. Поправила платок, вздохнула так, что всё стало ясно:
Ваня, тебе надо отдохнуть. Дай мне Варюшу на время. Ты измучен.
Я сидел тогда у детской кроватки. Поднял голову, сжал пальцами покрывало. Голос мой звучал тяжело, но без сомнения:
Нет, мама. Варюша моя. Она останется со мной.
Анна Ильинична подошла ближе:
Посмотри на себя Серость в глазах, руки дрожат. Девочке нужна забота, а не отец-робот. Пусть хоть немного придёт к нам, к бабушке.
Я медленно повернулся, и не знаю, что она увидела на моём лице но больше не спорила. Только вздохнув, тихо попросила:
Звони, если что. Я всегда помогу, ты знаешь это.
Дверь за ней едва слышно щёлкнула, и комнату вновь заполнила тишина только дыхание дочки рассказывало мне, что всё продолжается.
Эти недели были сущим испытанием. Я учился всему заново: как поменять подгузник, чтобы не неудобно, как ночью укачать, как сварить суп из овощей по-быстрому. Я искал статьи, обзванивал поликлиники, задавал вопросы в соседских чатах. Изредка звонил Анне Ильиничне но старался держать вид, будто у меня всё под контролем.
Каждый маленький успех был на вес золота. Вот, научился стирать детские вещи, вот, наконец, каша не получилась комом, вот, научил дочку плести крошечные косички. Вечерами, как только Варюша ложилась, я садился рядом, пел ей колыбельные, читал сказки Андерсена, изображая разными голосами лягушек, принцесс, и злых волков. И постепенно шаг за шагом я втянулся в повседневный ритм, где каждое утро начиналось со смеха дочери, а вечера заканчивались тихим «спокойной ночи».
Время шло. Варюше было уже четыре года: она стала любопытной, говорливой, очень весёлой. Бегала по квартире, комментировала всё подряд, задавала сто вопросов в минуту, над которыми не всякий взрослый задумается. Мне казалось, что слышать её смех дороже любого богатства. Только тогда я понимал: жизнь не кончилась, она вот она, здесь, в этих маленьких ладошках и светлых глазах.
********
Зимним вечером я как обычно размышлял о прошлом как с Катей вместе выбирали кроватку, как смеялись над своим неумением пеленать малышей, как мечтали, кем вырастет наша девочка. Я погружался в эти воспоминания, пока вдруг не услышал тонкий голос:
Папа! Варюша сидела в кроватке, улыбаясь во весь рот и тянула ко мне руки. Давай играть!
Я сразу отодвинул в сторону хмурые мысли. Подошёл, поднял дочку, крепко прижал.
Конечно, зайка! сказал я, целуя её в макушку. Во что будем играть?
Я царевна! А ты мой богатырь!
Я рассмеялся, закружил её по комнате. Она смеялась, и этот её смех заполнял комнату только мне одному слышимым светом.
Где будет наше царство? спросил я, опуская её на ковёр.
Вот тут! кивнула она на угол с игрушками. Это мой дворец!
Мы строили замок из кубиков: я ставил стены, а она возводила башни; придумали и дракона, и крошечных эльфов, и сказочных помощников. Она периодически сама подхватывала сюжет, добавляя: «А теперь волшебство!» И я вдруг поймал себя на мысли: Катя, если бы увидела, как мы справляемся, наверняка улыбнулась бы и сказала: «Я горжусь вами». Это осознание придавало мне сил идти дальше.
Перед обедом я стал собирать дочку на прогулку: нашёл любимую игрушку зайца с откушенным ухом, уложил в сумку запасные варежки и шарфик.
Варя, заметив это, уже сама рвалась к комбинезону:
Я сама! серьёзно сказала она, пытаясь застегнуть замок.
Я теперь умел ждать, помогал только чуть-чуть варежки надел, шарф аккуратно завязал:
Готова?
Готова! радостно подпрыгнула она на месте.
До площадки было рукой подать уютный двор с качелями, песочницей и небольшими горками. Тут всегда было полно детей кто в догонялки, кто на санках. Я знал здешних мам, бабушек, которые обменивались рецептами у лавочек.
Когда мы с Варей вошли во двор, две женщины, сидевшие рядом, переглянулись я знал, что внимание к нам привлекалось всегда. Иногда был сочувствующий взгляд, иногда участливый. А иногда и осуждение. Я научился не обращать на это внимания главное, чтобы Варе было весело.
Варя тут же подбежала к песочнице, а я сел неподалёку. Девочка с усердием вылепляла куличики, готовила их «на обед» бедным игрушечным медвежатам.
Смотри, папа! гордо подняла она аккуратный куличик.
Прекрасный! похвалил я. Пожалуй, даже лучше, чем у настоящих кондитеров.
В этот момент к нашей лавочке подошла молодая женщина с мальчуганом. Она улыбнулась:
Здравствуйте! Я Мария, мы с Артёмом тут часто гуляем. Ваша Варя такая весёлая в песочнице прямо царица.
Иван, представился я. Да, Варя жить не может без песка.
Мария присела рядом, поглядывая на сына. Потом ненавязчиво обратилась ко мне:
Вы с дочкой одни? голос спокойный, заинтересованный.
Да, кивнул я. Жена Катя умерла три года назад. Привык уже к вопросам, правда.
Ох, вздохнула Мария. Простите Вы молодец. Мой бывший после развода даже на выходные сына не берёт говорит, не справляется. А вы видно, стараетесь.
Я промолчал. Не хотелось обсуждать чужую судьбу. Внимание моё вновь вернулось к дочери она и Артём возводили целые песочные города.
Может, вместе в парк сходим как-нибудь? Детям веселее, да и нам проще так, предложила Мария откровенно.
Я посмотрел на неё с благодарностью, но отрицательно покачал головой:
Пока не готов. Для меня сейчас главное чтобы у Варюши было всё хорошо.
Я часто здесь бываю. Если захотите просто подойдите, Мария тепло улыбнулась и ушла к сыну.
Я вновь сосредоточился на дочери. Варя тем временем выстроила ряд куличиков и, сияя, окликнула меня:
Папа! Смотри, для тебя!
Я рассмеялся и похвалил, мысленно отмечая про себя: Катя бы гордилась нами сегодня, наверняка смеялась бы вместе с нами.
Вечером, когда Варя крепко уснула, я поставил чайник, достал старый фотоальбом, медленно листал страницы. Вот Варя только что из роддома вся крошечная; вот Катя усталая, счастливая, держит дочь на руках. На фото мы втроём и в глазах у Кати любовь без остатка.
Я долго сидел, смотрел на эти снимки, и шептал по памяти:
Мы справляемся, Кать. Всё получается. Ты бы одобрила.
В окне мелко моросил снег, и я вдруг ощутил, что дом снова наполнился тем самым давним теплом теперь только другим, новым.
*********
Наутро мы снова пошли на площадку. Варя сразу же взмыла на качели, визжала:
Ещё, папа, ещё!
А я смеялся, слегка подталкивал её, и ловил её взгляд: ему было важно знать, что я здесь, рядом.
Мария тоже была тут увидела нас, улыбнулась, но не подошла. Просто тихо наблюдала. Я знал она поняла: мне не нужны её жалость, советы, поддержка. У меня есть всё, что мне нужно. У меня есть Варя. И этого достаточно.
*********
Время незаметно перевалило в позднюю осень. Московские дворы погрузились в слякоть: хрустел первый ледок на лужах, холодный воздух пробирал до костей. Варя теперь щеголяла в новой тёплой шапке с огромным помпоном, а я укутывался в дедовский шарф мы гуляли всё так же, и даже мела метель, а варежки обязательно были на резинках.
В один из таких вечеров, когда мы возвращались домой, услышал знакомый голос:
Ваня!
Это спешила Анна Ильинична. Она протянула пакет:
Вот, внучке свитер, шапочка, сказки, а для тебя пирог с яблоками. Получилось вкусно, попробуешь.
Я кивнул. Отношения наши оставались холодными она не переставала сомневаться, сможет ли я один воспитать внучку правильно. Но с годами сдалась, смирилась поняла, что я делаю всё, что могу.
Спасибо, сказал я тихо. Варенька, скажи бабушке спасибо.
Спасибо, бабушка! радостно воскликнула Варя, копаясь в пакете. Папа, смотри, книжки!
Анна Ильинична присела рядом достала новые варежки, показала, как завязывать шарфик, рассматривала с Варей картинки. Потом предложила:
Может, чаю попьём все вместе?
Я не отказался. За чашкой чая Анна Ильинична вдруг сказала:
Я тогда, после Кати боялась, что у тебя не получится. Прости меня. Ты справляешься лучше, чем я могла ожидать. Может, перестанешь дуться и отпустишь Варю ко мне иногда?
Я задумался: раньше это казалось невозможным, но, видя, как Варя смотрит на бабушку, понял пусть едет.
Только если сама захочет, кивнул я.
Хочу! Бабушка, почитаешь мне сказки? Варя сияла.
Конечно, Анна Ильинична обняла её. Столько, сколько захочешь.
В тот вечер, когда Варя уже спала, я подолгу разглядывал фотографию: Катя держит на руках нашу малышку, обе улыбаются разными, но одинаково светлыми улыбками.
Ты всё видишь, Катя? спросил я вполголоса. Мы стараемся. Она счастлива.
Варя спросонья прошептала:
Мама рядом, да?
Конечно, милая, ответил я. Она в тебе в каждом твоём смехе, в том, как ты строишь замки и мечтаешь
Я тоже её люблю, пробормотала дочка, и заснула.
Я тихо вышел на кухню, поставил чайник и уселся с чашкой у окна. За стеклом кружились первые хлопья. Я вспомнил наш первый день дома как я боялся, что никогда не справлюсь. Казалось, что всё невозможно. Но теперь понимал: я не заменяю никого. Я просто её отец. И этого достаточно.
На столе лежал потёртый блокнот, куда я заносил всякие мелочи из нашей жизни. Открыл его, вывел аккуратной рукой:
15 октября. Варя впервые сама завязала шнурки. Смеялась и говорила: «Я уже большая, но всё равно твоя девочка!»
Я улыбнулся и закрыл блокнот. Завтра будет новый день с завтраками из каш, которые Варя любит есть с вареньем, с прогулкой по аллее среди голых деревьев, с вопросами «почему зима такая холодная» и объятиями на ночь.
Жизнь продолжалась простая, упрямая, полная любви. Это было самое главное на свете.
