У людей вокруг всё изысканное: холодильники болтают сами с собой, машины пикают, если ты задумаешься дышать не в такт их сенсорам, триммеры для травы стоят больше, чем я когда-то за первый раз внесла залог за хрущёвку в Лианозово.
А у меня? У меня старая газонокосилка с облезлой краской, характером упрямой козы и капризным стартером.
Попала она ко мне, как все действительно необходимые вещи попадают нечаянно и неотложно. Её купил мой бывший лет десять назад за смешные пару рублей на дачной барахолке. Тогда мы ещё были «мы», жили иллюзией вечности и иногда даже платили счета вовремя. Когда подошёл развод, делили, что могли.
Он уехал с большим: техникой, что красиво смотрится на фотографиях. А я осталась с вещами, без которых быт встанет: сковородки, кухонные мелочи, пылесос, который хрипит, словно умирает, и газонокосилка, потому что трава, в отличии от моего тонкого банковского баланса, расти не перестаёт.
Я не из сентиментальности её оставила просто новой бы не купила.
А потом с годами всё стало страннее. Жизнь бывшего напоминала сухой кленовый лист, который ломает по ветру. Сперва неудачные решения, затем громкие оправдания; слышала я эти новости от людей, говоривших, будто стекло в руках держат осторожно, не расплескать бы.
Он растерял всё громкое. Эффектное. То, чем любят щеголять.
А у меня осталась газонокосилка.
И с годами их стало одиннадцать: одиннадцать лет я сама с ней управляюсь; одиннадцать лет без лишних рук, без кого-то рядом. Одиннадцать лет чиню, придумываю, заставляю работать. Вот так.
Кладовки у меня нет как нет. Гараж не отапливается. Всё, что у меня кусок земли за домом под Тверью, где она круглогодично мерзнет под метелями. Зима тут свирепая: пластик лопается, металл стонет. Вьюга говорит грозно, снег наваливается, как бетон.
Каждую весну я будто к старой подруге подхожу вдруг и не узнает?
Стряхиваю землю с её корпуса, выковыриваю прошлогодние листья, топливо проверяю, как медсестра пульс. Жму на мягкую, чуть липкую резиновую кнопочку бензонасоса вот её крошечное, хрустящее сердечко.
И начинается ритуал: нога в поцарапанном кроссовке падает на землю, обе руки на железную ручку, и рывок.
Тишина. Второй раз всё равно. Третий раз и уже шепчу что-то на смеси древних заклинаний и пожеланий предкам: только не сегодня, ну пожалуйста
Потому что если она не заведётся это не просто неудобство. Это новый расход. Новая напоминалка, что всё может превратиться в беду без предупреждения.
И вдруг словно обиделась на мои сомнения она просыпается с громким, утробным рыком: Я тут. Пошли, работаем.
Каждую весну, все одиннадцать раз.
После дождей, метелей, слякоти, перепадов она снова оживает. И каждый раз я стою, ощущая какую-то глупую, нежную благодарность где-то в глубине груди.
Не потому что это просто косилка. А потому что это доказательство. Что-то может быть старым, странным, потрёпанным, но всё равно возвращаться к жизни. Что упрямство важнее шика. Что даже выживание не красота, а настойчивость.
Вот такие маленькие победы редко кто обсуждает. Все ждут большого обновления: новая машина, новая дача, новая жизнь А ведь иногда победа это старая техника, которая никак не сдаётся. Женщина, которая сама держит себя на плаву. Трава, которую кто-то я всё равно косит, хоть и не всегда в настроении.
Мне пятьдесят. Спина ноет чаще. Терпение укорачивается. Бюджет по-прежнему жонглирую, словно цирковой артист.
Но когда косилка просыпается и начинает рычать, я, смешная, лохматая, стою с руками на ручке и понимаю: она меня не знает, но была рядом всё это время.
Вот и люблю я её не за красоту, а за верность и упорство. Потому что в мире, где всё рассыпается на глазах, верность почти что чудо.
