У тебя кожа висит! 60-летний муж щипал меня за бок прямо при гостях, я притащила зеркало и показала, что свисает у него.
Людмила, а что это у тебя? Борис, основательно развеселившийся после третьего стаканчика домашней клюковки, вдруг протянул руку и по-хозяйски ущипнул меня за бок.
Прямо над поясом юбки, в том месте, где ткань чуть натянулась, пока я сидела.
Он сделал это не стесняясь, громко и с азартом, словно мы были вдвоём, а не за столом у нас в Петербурге, где и сосед Валерий напротив сидел, и его жена Зинаида, и все были свидетелями.
Боре, ты вообще?! попыталась я вежливо скинуть его руку, словно осеннюю муху спугнуть пристала и buzzing, и отмахнуться сложно. Но муж не успокаивался.
Его руки, похожие на крепкие, хоть и изрядно пожившие колбаски, вновь сжали мой бок и было не столько больно, сколько обидно так до слёз.
Да посмотри ты! обратился Борис уже к нашему соседу Валерию, который как раз целился вилкой в селёдку под шубой. Я ей твержу: «Людмила, хватит булки ночью трескать!» А она: «Возраст, гормоны…»
Борис громко рассмеялся, а пузо так и трясло пуговицы на торжественной рубашке уже на грани фола.
Какие гормоны?! Это всё наша, Люда, лень-матушка! гордо подвёл итог Борис.
Борис, прекрати, прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как щёки и шея заливаются ярким румянцем.
Валерий как-то неловко усмехнулся и уткнулся в тарелку, будто соус стал самым интересным в мире.
А Зинаида вежливо сделала вид, что ничего не услышала, нервно поправляя салфетку.
А что прекрати-то? Борис то ли вошёл во вкус, то ли решил, что для юмора нет предела, Ты же знаешь: я прямоту люблю! У тебя кожа висит!
И опять своим пальцем в бок тыкает, будто тесто броженное проверяет.
Вот тут, погляди, прямо валиком! продолжал он своё просветительское выступление. Как у шарпея складки. Люда, ну не серьёзно
Повисла гробовая, липкая пауза её даже холодильник на кухне не мог пробить своим жужжанием.
Ради тебя стараюсь, наставительно вздохнул Борис, откинувшись на спинку стула и сложив руки на мощной груди. Женщина, Люд, должна за собой следить, мужику приятно смотреть, закон природы, чо.
Я взглянула на него.
Внимательно, словно первый раз вижу за тридцать лет брака.
62 года.
Живот, нависающий над штанами, как весенний туман над Невой.
Второй подбородок, плавно переходящий в могучую шею, минуя плечи, словно береговую линию.
Лысина в лучах люстры поблескивает, как маслом смазанный блин на Масленицу.
То есть, для ока приятно? уточнила я, и голос мой звучал так спокойно, что сама удивилась.
В голове что-то щёлкнуло, как щеколда в шлюзе: внутри щёлкнул тумблер.
Больше ни смущения, ни привычки сглаживать только кристальная ясность.
Само собой! самодовольно хлопнул себя по груди Борис, издав приличный рык. Вот я форму держу!
Какую такую форму? не сводя с него взгляда, уточнила я.
Мужскую! выпрямился он настолько решительно, насколько его позвоночник позволял. Каждое утро зарядка, гантельки минут по пять, всегда в тонусе!
С этими словами он попытался втянуть живот, чтобы продемонстрировать тонус.
Вышло неубедительно: живот чуть тряхнулся, испуганно дрогнул и, почувствовав угрозу, встал на законное место, всё так же нависая над ремнем, впившимся в плоть.
Мужик должен быть орлом, а не мешком с картошкой, горделиво отрезал Борис.
Орлом, значит? я медленно, стараясь не делать резких движений, поднялась из-за стола.
Куда? Обижаться пошла, что ли? прокричал Борис, плеская себе ещё наливочки. На правду, Людочка, не обижаются! Худеть, а не губки дуть!
Я вышла в коридор, где пахло старым пальто и кремом для обуви.
Там на стене висело наше давнее, ещё родительское, зеркало тяжёлое, овальное, в добротной дубовой раме. Оно видело нас когда-то молодыми, стройными.
Я решительно сняла его с гвоздя.
Весу, небось, килограммов пять рама вон аж ладоням больно.
Но я будто и не чувствовала, словно несу перышко.
Вернулась в комнату, держу зеркало перед собой, как старинный щит (или приговор, обжалованию не подлежит).
Гости зависли с вилками в руках, Зинаида даже рот не закрыла там у неё кусок солёного грибка маячил.
Борис, встань, спокойно и негромко сказала я.
Зачем? искренне удивился он, но, покосившись на моё каменное выражение лица, решил не повздорить: поднялся. Ну, встал. И что теперь? Танцевать будем?
Нет, подошла к нему ближе (лук и клюковка в запахе!), будем любоваться на орла.
Я сунула тяжёлое зеркало прямо под нос, заставив его отшатнуться.
Держи.
Он машинально ухватил раму, аж руки вздрогнули.
Людмила, чего ты чудишь? голос, который ещё две минуты назад был звонким и победным, вдруг дал первую тревожную нотку.
Смотри, командным тоном произнесла я, будто кота воспитала, внимательно смотри.
Он растеряно смотрел на своё отражение, которое, к слову, едва помещалось в зеркале (широкое, зато полное).
Ну вижу, я это я И что дальше?
А теперь посмотри ниже, резко ткнула пальцем в стекло, ровно там, где в отражении его пузо под рубашкой было. Видишь?
Что? ещё пытался держать оборону.
У тебя кожа висит! громко, отчётливо, повторяя его пять минут назад. И не просто висит, Борисыч, а лежит!
Людмила! он хотел было опустить зеркало, но лицо уже шиффоновым платком залило румянцем.
Нет, держи! нажала на раму. А это, над ремнём, это что мышцы железного пресса?
Валерий захрюкал, зажав рот кулаком, дабы не засмеяться в голос.
Нет, родной, это спасательный круг! Вдруг в жире потонем пригодится!
Борис покраснел до такой кондиции, что стал похож на крупный истосковавшийся помидор.
А тут? показываю на его бока, что торчат из штанов предательски. Крылья орла или ушки, как у поросёнка к Рождеству?
Прекрати! прошипел он, ёрзая. Люди же смотрят, зачем меня
Пусть смотрят! подняла я голос так, что вилка у Валерия задрожала. Ты же фанат честности, самый главный эстет в этом доме!
Я отошла, чтобы оглядеть его целиком.
Давай разберём твою эстетику, не унималась я. Повернись боком к свету.
Я не пробормотал он, сразу сбившись.
Повернись! проревела я так, что Зинаида чуть не уронила салфетку.
Он, словно под гипнозом, скосив глаза, повернулся.
В зеркале появился его профиль: очень далёкий от античных стандартов.
И шея. Точнее, почти её отсутствие.
Видишь три складки на затылке? спокойно, врачебно отметила я. Шар-пей! Порода чистая, документы есть.
Зинаида уже не сдерживалась: тряслась, уткнувшись лицом в салфетку, чтобы не заржать.
А тут, под вторым подбородком? Вот это что? я была неумолима. Зоб у пеликана? Рыбу туда складируешь, про запас?
Я мужик! жалко пискнул Борис, аргумент звучал неубедительно. Мне можно.
Как интересно! я рассмеялась холодно. Значит, когда у меня через тридцать лет и двух детей одна складка это стыд, лень и «кожа висит»?
Я подошла вплотную и посмотрела ему в глаза.
А когда ты, у которого в руках тяжелее пульта от телевизора ничего не было, за десять лет стал ледяной заливной это, значит, мужчина в самом соку?
Я резко выдёрнула зеркало: у него руки от усталости мелко задрожали.
Теперь передо мной стоял просто растерянный, помятый, с торчащими пуговицами пухлый дядька, осознавший вдруг: король-то голый!
Садись, спокойно сказала я и прислонила зеркало к комоду. И ешь.
Он плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул.
И чтоб я больше ни слова о моей фигуре не услышала, поправляя причёску у зеркала, добавила я.
А то повешу это зеркало напротив твоего места за столом, будешь кушать и смотреть, как твой пеликан жует.
Валерий не выдержал и хохотнул в голос, слёзы вытирая.
Борис молча подцепил маринованный грибочек. Жевал, в тарелку уставился, будто уменьшиться пытался.
В комнате не осталось того противного напряжения, которое обычно после семейных баталий висит. Наоборот стало легко, словно кто-то наконец приоткрыл форточку.
Я уселась на законное место хозяйки.
Взяла лопаточку и с чувством навалила себе гигантский, наглый кусок Наполеона.
Тот самый, который вчера полдня пекла, коржи раскатывала до прозрачности, и который собиралась не есть чтобы «не толстеть».
Крем аппетитно вытек сбоку, коржи хрустнули под вилкой.
Люд, передай и мне кусочек, побольше, Зинаида подала тарелку. К чёрту диету, не вечно жить собираемся.
И мне, подмигнул Валерий, наливая себе морс. У меня тоже, кажется, крылья орла пробиваются, надо подкрепиться.
Борис на секунду глянул на меня с какой-то новой осторожностью: вроде и уважающий, и чуть-чуть побаивающийся. Потом кинул взгляд на торт. Потом снова на зеркало, стоящее у стены свидетелем его недавнего фиаско.
Внизу в отражении виднелись его ноги под столом в носках разного цвета: один чёрный, другой фиолетовый.
Вот так вот, домашний орёл.
Извини, Люда, буркнул он, не глядя. Ляпнул дурак, прости.
Ешь, Борисыч, ешь, смачно сказала я, поглощая крем. Силы нужны.
Он вопросительно поднял бровь.
Гантели махать, улыбнулась я. Ты же спортсмен!
Вечер шёл своим чередом: разговоры о ценах, даче и погоде.
Но что-то в раскладе сил за этим столом изменилось навсегда.
Мой «идеальный» домашний критик вдруг сдулся и предстал обычным человеком. Со своими страхами, слабостями и складками.
И знаете что? Торт был чертовски вкусный.
Самый вкусный за двадцать лет.
Зеркало так и осталось в комнате.
Теперь Борис, проходя мимо, каждый раз втягивает живот и распрямляется.
А про мою «висящую кожу» больше ни слова.
Наверное, пеликана разбудить боится.
