Тарелки с холодной гречкой и кусками черного хлеба стояли на выцветшей скатерти, как старинные домики на окраине заснеженной Москвы покосившиеся, забытые. Марина глядела сквозь белёсое окно, не моргая: за стеклом вяло плавал мартовский снег, стрелки на древних часах ехидно перескакивали с одной цифры на другую. 22:47. Время будто вязло в воздухе, как ленивый троллейбус в утреннем заторе.
Костя “обещался” к девяти, и где-то в сумрачных переулках московской ночи это обещание давно растворилось. Телефон лежал рядом и молчал, как уличный пес при виде дворника.
У Марии не осталось злости словно последний уголек в печи уже сгорел, а вместо тепла только зябкая пустота. Внутри не было ни гнева, ни надежды, одна только усталость с привкусом ржавчины.
Ровно в 23:30 ключи колыхнули замок, как ветер портрет на стене.
Марина не пошевелилась. Она укуталась в облезлый шерстяной плед, уцепившись взглядом за узор на ковре.
Здравствуй, Мариш. Извини, задержался, работы просто завались, пробурчал Костя, стараясь звучать жизнерадостно, но его бодрость трещала по швам, подобно дешевому ремню на морозе.
Он подошёл тихо, как воробей, потянулся поцеловать её в щеку, но она инстинктивно отпрянула так еле заметно, но он всё понял.
Что, опять что-то не так? промямлил он, снимая шерстяной шарф с красно-зелёной полосой.
Костя, а ты в курсе, какой сегодня день? проговорила Марина устало, будто её голос звучал из патефона.
Он застыл, растёрся.
Ну, среда, вроде выдохнул он после паузы. А что?
День рождения моей мамы. Мы собирались ехать к ней с “Прага”-тортом, ты помнишь? Ты сам обещал помочь.
Костя стал чужим за одну секунду: улыбка убежала куда-то в сквозняк, а лицо превратилось в белую маску вины.
Прости, Марина, всё вылетело из головы работа хлопотная, завал, отвечаю Я завтра обязательно Вере Павловне позвоню…
Он сбежал на кухню в привычное, уютное убежище между посуды и холодильника. Шуршание холодильника, звон ложек всё это было для Кости, как элегия для заплутавшего души, где можно укрыться от неприятных ответов.
Но сегодня Марина не собиралась его щадить. Она подошла к дверям кухни, спина прямая, глаза расфокусированы.
Костя, а ты с кем сегодня аж до одиннадцати на работе «завалился»?
Он обернулся, и пакет кефира в его руке слегка задрожал.
С отделом сидели. Запускаем новый проект в “РосТехе”. Там горит по срокам, ну, ты же знаешь.
Знаю, ответила она ровно, и ещё знаю, что днём в три ты говорил: “Оля, всё понимаю, но я обязан это исправить”.
Оля. Ольга. Его бывшая жена незваный гость, который жил между Мариной и Костей, как глухой радиоприёмник, фонящий вечной прохладой обид.
Костя стал бледен, как простыня из прачечной.
Ты… слушала?
Не надо было даже подслушивать. Ты у ванной орёшь, будто во дворе на зимней ярмарке, всё полдома слышало.
Он осторожно поставил кефир, опустился на керосиновый стул, как на табурет ожидания тяжело, весь мир на плечах.
Это не так, совсем не то, о чём ты думаешь.
А о чём мне думать? впервые голос Марины прорвал живой нерв. Что ты живёшь полгода как в тесной коммуналке: то исчезаешь, то ходишь мимо меня, будто стеклянный? Ты что, опять пытаешься Олю вернуть? Может, скажешь прямо? Я осилю.
Костя уставился на ладони они когда-то скручивали радиоприёмник, строили скворечники, а счастья так и не сколотили.
Я не хожу к ней, прошептал он. Не хочу. Я
Тогда что? Переспал с ней снова?
Нет! вдруг в его глазах Марина увидела такую тоску и искренность, что на секунду всё внутри оборвалось. Мариша, честно, ничего этого нет.
Тогда что?! Что ты исправляешь там, Костя? она почти вскрикнула. Долги её платишь? Пытаешься жить её жизнью? Меняешь лампочки в её кухне, заплатки на её душе латаешь? А меня… просто оставляешь ждать возле холодных кастрюль.
Костя молчал.
Слова, обжигающие язык, выплеснулись из Марины сами собой.
Уходи, Костя. Ну иди к ней или туда, куда душа требует. Исправляй свои ошибки. Только отпусти меня! Я так больше не могу. Не хочу.
Она хотела выйти, но Костя выскочил, встал перед дверью, как мрачный сторож у тамбура.
Да некуда мне, Мариш! Нет у меня никакой Оли ни старой, ни новой! Я сам, как ребёнок, потерялся в лесу. Хочу всё исправить, только, похоже, не умею.
Он отвернулся к раковине, сглотнув немой ком в горле.
Не отвечай мне загадками, еле выдавила Марина.
Ты спрашивала, что я исправляю? Костя обернулся, его голос был сорван, и весь он был, как весенний лёд треснувший насквозь. Себя я исправляю, Мариш. Пытаюсь стать лучше, а не могу. Ты не она, ты в сто раз терпеливей, добрей, верила в меня, когда я сам себе не верил. Я должен был стать новым, исправленным человеком рядом с тобой. А я опять всё ломаю: забываю про дни рождения, задерживаюсь на работе, потому что боюсь возвращаться в тишину между нами. Смотрю в твои глаза там уже осень. Как и когда-то в её.
Марина молчала, словно по квартире шёл иней.
Я не хочу искать другую женщину, глухо продолжил Костя, потому что знаю: я всё равно сделаю больно, всё испорчу, до крика доведу. Я не умею быть мужем. Вообще не умею ни любовь простую хранить, ни дни в тишине. Всё рушу, на всё проливаю холод. Хожу по канату, боюсь провалиться.
Он посмотрел на Марину: взгляд был растрёпан, как вороний хвост, но честный.
Дело не в тебе, Мариш, не в Оле. Во мне…
Марина наконец поняла с пугающей ясностью: Костя не изменял ей ради другой женщины. Он предал её своим страхом, своим бессилием, своей неумелостью жить рядом. Он просто устал быть собой, но не смог стать другим.
Ну и что теперь, Костя? спросила она спокойно, без укоров и надрыва.
Я не знаю, Мариш. Честно не знаю.
Тогда займись собой, неожиданно твёрдо сказала Марина. Иди к психотерапевту, читай Толстого, бейся головой о стену делай что хочешь. Только хватит бегать по кругу и верить, будто чудо случится само. Его нет. Есть только работа. Большая, долгая. Над собой. Один.
Без меня.
Марина прошла мимо него, забрала пальто. На улице ждал слякотный московский март.
***
Входная дверь издала стон старого шкафа, затихла. В квартире воцарилась тишина плотная, как ватник после долгой зимы, только барабанил по карнизу дождь. Костя подошёл к окну, увидел, как Марина растворяется в уличной темноте, сливаясь с полосами фар, фонарями и мартовским ветром.
Тяжесть легла на плечи, будто кто-то поставил туда ведро камней: реальность стала слишком явной, слишком голой. Пустая квартира его полная неудача, холодная гречка да руки, которыми больше не сжимать ничего.
Он не побежал за Мариной. Вместо этого достал старую бутылку дешёвого армянского коньяка “Ноев Ковчег” и налил в гранёный стакан густая янтарная жидкость потекла, как медленный сони налил в гранёный стакан, совсем чуть-чуть как будто мог отпить неудачу залпом. Выпил. Не стало ни легче, ни теплее: внутри по-прежнему шел снег, а за окном уже моросило. Костя долго смотрел на своё отражение в мутном стекле. Не успешный мужчина, не везунчик, не герой. Просто уставший человек с опустевшим сердцем.
Он прошёл по скрипучему коридору, коснулся пальцами шероховатой стены странно, казалось, что до этого никогда не замечал, какая она холодная и живая. На вешалке осталась шарф Маришин чуть пахнущий лавандой. Он сжал его в кулак, поднёс к лицу, вдохнул этот чужой дом и вдруг понял: теперь время снова принадлежит только ему. Не ему с кем-то, не между кем-то, а именно ему шаг за шагом, без обещаний и оправданий.
На кухне телефон дрогнул, в тишине раздался робкий сигнал непривычный, будто кто-то вспомнил о нём нечаянно. Костя медленно посмотрел на экран: неизвестный номер, ни “Оля”, ни “Марина”. Просто новое имя среди множества чужих, другого города, другой жизни. Он не стал отвечать. Положил трубку на стол и сделал глубокий вдох.
Потом выключил свет, сел на подоконник, смотря, как во дворе дети лепят нелепого мартовского снеговика полу-размотанного, смешного, живого наперекор слякоти. Почему-то это выглядело как настоящее чудо.
Костя вдруг улыбнулся: впервые за много месяцев улыбнулся сам себе. Он почувствовал не отпустило, конечно. Но началось. Настоящее.
И за окном, среди луж и фонарей, небо было уже чуть светлее.
