Убирайся! закричал Борис.
Ты что, сынок свекровь стала медленно подниматься, крепко держась за край стола.
Я тебе не сынок! Борис схватил её сумку и швырнул в коридор. Чтобы твой дух здесь больше не появлялся!
…До сих пор не могу поверить, что всё началось вот так с крика, с хлопающей дверью.
Я, Мария, а точнее Маша, шестой год как замужем за Борисом, но никогда не слышала, чтобы он так срывался.
Ты что, сынок его мать, Валентина Сергеевна, едва держалась на ногах, хваталась за стол.
Я тебе не сын! Боря схватил её клетчатую дорожную сумку и выставил за порог. Чтобы ноги твоей здесь больше не было!
…Анечка спала, разметав ручки, как маленькая звёздочка. Я поправила ей одеяло, тихонько постояла у кроватки. Не могу наглядеться столько лет мечтала о дочери, столько сил и нервов положила ради материнства.
Борис вернулся с ночной смены по тихому шороху в прихожей я сразу узнала. Вышла из детской, прикрыв дверь. Боря снимал сапоги, усталый, осунувшийся. Он работал на заводе почтальоном, чтобы быстрее отдать кредиты огромные, взятые за процедуру ЭКО.
Спит? прошептал он.
Спит. Поужинала и сразу заснула.
Он обнял меня, прижался лицом к шее. О любви говорил редко, но я знала: он благодарен мне до безумия. За то, что не бросила, не обменяла его на “полноценного”, а стала рядом.
В шестнадцать Борис переболел “свинкой”. Не сказал матери из-за стыда, всё терпел. А когда сказал уже поздно, осложнения сделали его почти бесплодным.
Мама звонила, глухо сказал Боря, не отпуская меня.
Я напряглась.
И чего хочет Валентина Сергеевна?
Едет на обед. Пирогов напекла, по внучке скучает.
Я вздохнула и вырвалась из его объятий.
Боря, может, не надо? В прошлый раз я до истерики дошла от её советов по спринцеванию содой
Маш, она ведь бабушка. Год прошёл, а Аню только на фото видела. Она же не чужая
Бабушка, горько улыбнулась я, которая зовёт нашу дочь “выкидышем”
Мы удочерили Аню год назад. Очереди на здоровых младенцев были немыслимы. Помогли знакомства, конверт с откатом сто пятьдесят тысяч рублей и знакомая акушерка.
Аня родилась у совсем юной, шестнадцатилетней, запуганной девчонки от неё ребёнок мог сломать жизнь.
Помню тот день крошка, три с небольшим килограмма, огромные голубые глаза.
Ладно, пусть приезжает. Переживём. Но если она опять начнёт
Не начнёт, обещаю, сказал Боря.
В обед появилась мать. Валентина Сергеевна шагнула в квартиру, будто заполнила её всю.
Женщина крупная, звучная, из той русской деревенской породы и лошадь остановит, и избу потушит, и мозг всем вынесет.
Ой, Господи! заголосила она, ставя сумку. Еле добиралась! В электричке духота, в метро толкучка.
А этаж какой высокий! Лифт гремит, думала откинусь!
Здравствуйте, мам, Боря чмокнул её в щеку, забирая сумку. Проходите, мойте руки.
Валентина Сергеевна сбросила пальто, явив миру яркое платье, обтягивающее её могучую фигуру, и сразу уставилась на меня.
Осмотрела с ног до головы, как кобылу на ярмарке.
Здравствуй, Валентина Сергеевна, улыбнулась я.
Привет. Ты, Маша, прозрачная стала кости торчат. Чего Борю-то не кормишь? Да и сама всё на траве сидишь, мужика голодом моришь?
Боря питается нормально, отрезала я, чувствуя, как пылают уши. Пойдёмте к столу.
На кухне она сразу расхомячила сумку контейнеры с пирогами, банка солёных огурцов, кусочек сала.
Вот, ешьте. А то здесь одна химия, пластик жеваете!
Села за стол, опёрлась на локти.
Ну, рассказывайте. Как живёте? Кредиты-то за свои эксперименты закрыли?
Я вцепилась в вилку. “Эксперименты”! Для неё шесть лет боли и надежд просто слово.
Почти закрыли, мама, буркнул Боря. Давай без денег.
А о чём тогда? О погоде? У нас в деревне, у Коли, вашего брата, третья родилась красавица! Четыре кило! А Таня, сестра, двойню носит. Вот это я понимаю род!
Наш род, Боря, сильный плодимся. Она осмотрела меня многозначительно.
Всё бы хорошо, если гены не портить
Я медленно положила вилку.
Валентина Сергеевна, это не я виновата. У нас диагноз, медицинские справки.
Ай, брось! махнула рукой. Врачи бумажки пишут, чтобы деньги тянуть. Свинка, ха!
У нас полдеревни переболели, а сыновей по семеро.
Это тебе жена лапшу на уши вешает сама нездоровая!
Мам! Боря ударил ладонью по столу. Хватит!
Валентина Сергеевна театрально схватилась за сердце.
Ты не повышай голос, сынок! Я пятерых вырастила, жизнь знаю. Вижу
узкая вся, бёдра детские. Откуда тут детки? Пустоцвет.
Мы счастливы, мама, тихо ответил Боря. У нас дочь Анечка.
Ха, дочь Покажите хоть.
Пошли в детскую. Анечка, проснувшись, сидела в кроватке, перебирала пальцы плюшевого медвежонка.
Заметив чужую тётку, насупилась, но не расплакалась. Характер у Ани спокойный.
Валентина Сергеевна подошла, я стояла рядом готова защитить ребёнка. Она долго смотрела на девочку, потом дотронулась до щёчки. Аня отпрянула.
Ну и чья же она такая? Глаза какие-то чёрные. В нашем роду все голубоглазые
У неё глаза синие, поправила я. Тёмно-синие.
А нос? Картошкой. У тебя, Маша, острый, у Борьки прямой. А тут
Она выпрямилась, отряхнула руки.
Чужая порода и есть чужая!
Вернулись на кухню. Боря пил воду, руки тряслись.
Мама, послушай, начал он осторожно. Мы Аню любим! Она наша и по документам, и по сердцу.
Мы будем пробовать сами, врачи говорят шанс небольшой, но даже если не выйдет, у нас уже семья.
Валентина Сергеевна сжала губы. Её будто распирало изнутри. Матери пятерых, бабушке двенадцати, физически больно видеть “чужого” ребёнка у кровиночки.
Недотёпа ты, Борька, выдохнула она. Тридцать пять лет, мужик в рассвете, а нянчишься с подкидышем!
Не смей так её называть! выкрикнула я.
А как? Принцессой? Ты, Маша, сама рожать не можешь, мужа обманула, взятку дали купили как котёнка на рынке!
Это наша дочь!
Дочка когда выносишь, мучаешься, рожаешь в поту! А это Игрушка! Взяли готовое, от какой-то гулящей молодки.
Гены топором не вырубишь. Вырастет покажет, как жить надо! Сдай её, пока поздно!
Я увидела, как в Борисе что-то изменилось. Он медленно поднялся.
Вон, сказал тихо.
Валентина Сергеевна опешила.
Что?
Вон отсюда! закричал Боря.
Я снова вздрогнула шесть лет брака и ни разу такого не слышала.
Ты что, сынок она встала, цепляясь за стол.
Я тебе не сын! Боря схватил её сумку, швырнул в коридор. Чтобы духа твоего здесь не было! Сдать? Ребёнка?
Ты, мама, человека с вещью спутала? Это моя дочь! Моя! А ты ты
Он задыхался.
Ты чудовище, а не мать! Езжай к своим породистым, к своим внучкам! И к нам больше ни ногой!
Из детской донёсся плач. Я бросилась к двери, но остановилась, увидев лицо Валентины Сергеевны ярко-красное стало пепельно-серым.
Она приоткрыла рот, ловила воздух, как выброшенная рыба. Рука, державшая сердце, содрогалась.
Борька выдохнула она. Печёт Горит
И тяжело осела, осталась лежать, опрокинув стол. Грохот смешался с плачем Ани.
Я вызвала скорую. Боря на коленях у матери, дрожащими руками расстёгивал ей воротник.
Мам, ты что? Мам, дыши!
Она хрипела.
Врачи приехали быстро. Фельдшер на пороге крикнул:
Инфаркт! Широкий! Носилки быстро!
Когда двери закрылись, Боря сел у стены, смотрел на забытый материнский платок.
Я виноват? спросил он.
Я присела рядом, взяла его холодную руку.
Нет, это она сама. Со своей злостью
Она ведь мать, Маш.
Она хотела выбросить нашу дочь, как бракованный товар. Боря, проснись! Ты защищал свою семью!
Через час телефон Бориса завибрировал. Звонила сестра Таня, потом брат Коля он не отвечал.
Потом пришло сообщение:
Мать в реанимации. Врачи не обещают шансов. Ты довёл, нелюдь? Нам тебя больше нет! Не приезжай!
Вот и всё. Нет у меня родных.
Я обняла его за плечи, чувствовала он трясётся.
Есть, твёрдо сказала я. У тебя я есть. Аня есть. Мы твои настоящие! Не предадим.
Я встала, потянула его за руку.
Пойдём. Аню надо покормить она испугалась.
Вечером мы сидели на кухне. Анечка играла с кубиками у наших ног. Боря смотрел на неё будто впервые.
Знаешь, сказал вдруг, мама в одном права.
Я напряглась.
В чём?
Гены пальцем не сотрёшь. Но гены это не только цвет глаз или форма носа. Это умение любить.
У мамы пятеро, а любви камень. Может, я сам приёмный? Ведь я любить умею А ты, маленькая?
Он поднял Аню на руки. Она схватила его за нос и засмеялась:
Папа, вдруг отчётливо сказала.
Первый раз. Прежде были только неразборчивые “ба-ба” и “ма-ма”.
Боря замер. Слёзы, которых он весь день стыдился, покатились по щекам, капая на розовый комбинезон.
Папа, повторил он. Да, малышка. Я папа. И тебя никому не отдам.
Мать оправилась, но Боря не общается с ней. Для родни он теперь враг номер один.
Может, стыдно такое вслух писать, но мне только легче: без вечных обид и издевок жить проще.
Зачем нам такие родственники? Мы сами себе семья. И это счастье
Что думаете про монолог матери? Напишите своё мнение в комментариях, поставьте лайк.
