«Уходи прочь! Я тебе сказала — уходи! Чего ты тут бродишь?!» — с грохотом поставив на стол большое блюдо с горячими пирожками под раскидистой яблоней Клавдия Матвеевна и решительно оттолкнула соседского мальчишку. — «Ну-ка, иди отсюда! Когда уже твоя мать за тобой смотреть начнёт?! Лентяй!» Худой, как щепка, Санька, которого никто не звал по имени, потому что все давно привыкли к его прозвищу, бросил взгляд на суровую соседку и поплёлся к своему крыльцу. Огромный дом, разделённый на несколько квартир, был заселён только частично. По сути, здесь жили две с половиной семьи: Покотиловы, Семёновы и Карпенко — Катя с Санькой. Карпенко считались именно той самой «половинкой», на которую особо не обращали внимания и предпочитали игнорировать, пока не возникала острая необходимость. Катя не считалась важной персоной, и времени на неё тратить не стоило. У Катерины, кроме сына, никого не было: ни мужа, ни родителей. Она скиталась одна, как умела. На неё косо смотрели, но особого вреда не причиняли, разве что изредка гнали Саньку, которого называли не иначе как Кузнечиком — за его длинные, тонкие руки-ноги и большую голову, непонятно как державшуюся на тонкой шейке-стебельке. Кузнечик был на вид совсем неприметный, пугливый, но очень добрый. Ни разу не проходил мимо плачущего ребёнка — тут же спешил утешить, за что часто попадало от сердитых матерей, не желавших видеть своего чада рядом с этим «страшилой». Кто такой страшила, Санька до поры не знал. Позже мама подарила ему книгу про девочку Элли, и мальчик понял, почему его так обзывают. Обижаться он не стал. Санька решил, что раз все знают про эту книгу, значит понимают — Страшила был умным, добрым, всем помогал, и стал в итоге правителем города. Катя, поделившись выводами сына, переубеждать его не стала. Пусть думает о людях лучше, чем они есть на самом деле. Ведь зла в мире и так хватает, ещё успеет хлебнуть его полной ложкой. Пусть хоть детством порадуется… Своего сына Катя любила безмерно. Простив Санькиному отцу за его никчёмность и измену, она приняла свою судьбу ещё в роддоме и резко оборвала акушерку, что-то сказавшую про то, что ребёнок “не такой”. — Придумайте ещё! Мой сын — самый красивый ребёнок! — Да кто ж спорит?! Только умным ему не быть… — Это мы ещё посмотрим! — гладила Катя личико малыша и рыдала. Первые два года она без устали таскала Саньку по врачам и добилась, чтобы им серьёзно занялись. Моталась в город, тряслась в стареньком автобусе, прижимая к себе сына, закутанного до самых бровей. На сочувственные взгляды не обращала внимания, а если кто советовал или пытался урезонить — становилась волчицей: — Своего в детдом отдай! Нет? Тогда мне твои советы не нужны! Я сама знаю, что делать! К двум годам Саша выровнялся, окреп, по развитию почти не отличался от других детей. Но красавцем, конечно, не стал. Большая слегка сплюснутая голова, тонкие ручки-ножки, худоба… Катя боролась с этим всеми возможными и доступными ей средствами. Себя во всём ограничивала, но сыну давала всё лучшее, что не могло не сказаться на его здоровье. Несмотря на наружность, Сашка перестал частить к врачам, и те только качали головами, глядя, как хрупкая, тонкая, как лесной эльф, Катя обнимает своего Кузнечика. — Вот бы всех мам пересчитать — вас на пальцах одной руки! Ребёнку инвалидность грозила, а теперь посмотрите! Герой, умница! — Конечно! Мой мальчик такой! — Мы не о мальчике — о тебе, Катюша! Ты — молодец! Катя пожимала плечами, не понимая, за что её хвалят. Разве мама не обязана любить и заботиться о сыне? Какая тут заслуга? Всё, как должно быть! Она просто делает своё дело. К первому классу Санька уже вовсю читал, писал, умел считать, но немного заикался. Это иногда сводило все его таланты на нет. — Саша, хватит! Спасибо! — обрывала его учительница, передавая чтение другому ученику. Позже жаловалась в учительской, что мальчик хороший, но слушать, как он читает или отвечает — невозможно. К счастью для Сашки, она проработала лишь два года, быстро вышла замуж, ушла в декрет, а класс передали другой учительнице. Мария Ильинична была уже в возрасте, но осталась хваткой и детей любила так же, как в молодой поре. Что за Кузнечик — поняла быстро. Поговорила с Катей, направила к хорошему логопеду, а Кузнечика просила сдавать задания письменно. — Ты так хорошо и красиво пишешь! Мне приятно читать! Санька расцветал от похвалы, а Мария Ильинична читала его ответы вслух, подчёркивая, какого талантливого ученика ей досталось. Катя от слёз благодарности готова была целовать ей руки, но Мария Ильинична отмахивалась: — Вы что, с ума сошли? Это же моя работа! А мальчик ваш замечательный! Всё у него будет хорошо, вот увидите! В школу Санька бежал вприпрыжку, чем забавлял соседей. — О! Поскакал наш Кузнечик! Значит, и нам пора! Господи, ну надо же такому случиться! Зачем природа его оставила? О том, что думают о ней и сыне соседи, Катя знала. Но ругаться не любила: если уж человеку Бог не дал сердца и души, то по-человечески его никогда не заставишь себя вести. Зачем же тогда тратить время, чтобы понять, почему люди бывают такими? Лучше заняться чем-то полезным — например, привести в порядок жильё или посадить у крыльца ещё одну розу. Большой двор с клумбами у каждого окна и собственным маленьким садом никто не отделял — негласное правило гласило: «пятачок» у крыльца — территория квартиры, к которой ведёт лестница. Катин уголок был самым красивым: здесь цвели розы, огромный куст сирени, а ступеньки Катя выложила битой кафельной плиткой, которую выпросила у директора Дома культуры. Там был ремонт, и Кате не дала покоя куча битой плитки, будто сокровища. — Отдайте мне плитку! — ворвалась она к директору. — Плитку? Ну, бери… Над Катей директор посмеялся, но плитку разрешил забрать. Катя выпросила у соседей тачку и до вечера перебирала плитку, выбирая подходящие кусочки. Потом гордо прошествовала через всё село с тачкой, в ней гордо сидел Кузнечик. — И зачем ей эта рухлядь? — удивлялись соседки. Но через пару недель ахнули: Катя, ни разу не бывая ни в музеях, ни за границей, сумела сделать из битой плитки ступеньки, как настоящее произведение искусства. Любоваться ходила вся округ. — Вот это да! Просто шедевр! Катя не обращала внимания на удивление. Главное — слова сына: — Мама, как красиво… Сашка водил пальчиком по узору и млел от счастья. А Катя снова плакала от счастья… Поводов для радости у него было мало: похвалят в школе или мама приготовит что вкусненькое и приласкает, шепча, какой он умный и хороший. Вот и все радости. Друзей у Кузнечика почти не было: за мальчишками не успевал, а читать любил больше, чем гонять мяч. А девочек к нему даже не подпускали. Особенно лютовала соседка — Клавдия, у которой было три внучки — пяти, семи и двенадцати лет. — Даже близко к ним не подходи! — грозила она Саньке. — Не про тебя ягодки! Катя велела Саше не путаться под ногами у Клавдии и держаться от неё и внуков подальше. — Зачем её нервировать? Заболеет ещё… С Кузнечиком он согласился и не подходил ни на выстрел к соседке. Даже в тот день, когда Клавдия готовилась к празднику, мимо шёл, а не собирался веселиться. — Ну что, скажут ещё, что я жадная… Подожди! — Клавдия вынула пару пирожков и догнала мальчишку. — На! И чтоб во дворе я тебя не видела! У нас праздник! Сиди у себя тихо, пока мать с работы не придёт! Понял? Сашка кивнул, благодарно взяв пирожки. Клавдии было не до него: сейчас приедут внуки, родня, пора к столу, а у неё не всё готово. День рождения самой младшей и любимой внучки — Светланки. Сын соседки, хилый, лупоглазый Санька-Кузнечик, был явно не в тему. Незачем детвору пугать! Спать потом плохо будут… Клавдия вспоминала, как отговаривала соседку от ребёнка. — Катька, куда тебе ребёнка?! Не подымешь, сопьётся-померзнет где-нибудь! — Вы меня хоть раз с бутылкой видели? — Катя за словом в карман не лезла. — Это не о чём не говорит! От такой нищеты — одна дорога! Тебе ни родители не дали, ни сама своему ничего дать не сможешь. Не знаешь, что такое быть матерью! Не научили! Так зачем твоему мучиться? Избавься — пока не поздно! — Как вам не стыдно?! С тех пор Катя перестала с Клавдией здороваться. Гордой походкой ходила с животом, даже не глядя в её сторону. — Ну что ты сердишься, дурочка… Я ведь тебе добра хотела! — Ваше добро плохо пахнет! У меня токсикоз! — огрызалась Катя и гладила живот. — Не бойся, маленький! Никто тебя не обидит! О том, что и кто обидел за неполных восемь лет, Кузнечик маме не рассказывал. Жалел её. Если уж сильно обидят — плакал тихонько где-нибудь, но молчал. Понимал, мама расстроится сильней, чем он сам. Обиды с него стекали, как с гуся вода, не оставляя ни горечи, ни злости. Чистые детские слёзы смывали их дочиста. Без обид и злости жить намного легче… Клавдии Матвеевны Сашка давно уже не боялся, но и не любил. Каждый раз, когда она ему грозила пальцем — уходил подальше, чтобы не слышать острых, словно бритва, слов. Если бы Клавдия спросила, что он обо всём думает, удивилась бы. Он её жалел. Искренне — как только он умел. Жалко женщину, тратившую свои минуты на злость. Минуты Сашка ценил, как ни что в мире. Давно понял — ценней их ничего не есть и не будет. Всё можно вернуть, кроме времени. — Тик-так! — скажет часы. — И всё… Нет минуты! Лови-не поймаешь! Пропала… А взрослые этого не понимали… Залезши на подоконник, Сашка жевал пирожок и смотрел с окна, как внучки Клавдии и вся собравшаяся детвора играют на лужайке за домом. Именинница Светлана порхала, словно бабочка, в розовом праздничном платье… Сашка засмотрелся на неё, представляя то ли принцессой, то ли феей из сказки. Взрослые праздновали за большим столом у крыльца Клавдии, а дети, поиграв рядом, побежали гонять мяч на поляну у старого колодца. Сашка тут же метнулся к окну спальни матери — оттуда поле видно — и наблюдал за игрой, радуясь за других. Уже стемнело, когда он заметил: Светланы на лужайке не стало… Он выскочил на крыльцо, понял в момент: Светланы среди взрослых за столом тоже не было. Почему не позвал на помощь, сам потом не мог объяснить. Просто сорвался с крыльца и помчался во двор, не слыша даже, как кричит ему вслед Клавдия: — Кому сказала сидеть дома?! Детворе до Светланы дела не было. Не заметили ни её пропажи, ни то, что Санька кинулся к колодцу, вгляделся внутрь и крикнул: — Прижмись к стенке! Боясь задеть девочку, Санька лёг на край, свесил ноги вниз, скользнул животом по гнилым брёвнам и исчез в темноте. Он прыгнул в колодец, понимая, что у Светланы счёт идёт на минуты. Плавать она не умела. Санька знал это точно: на пляже Клавдия безуспешно учила внучку плавать. Далеко не отпустила от берега. Свету мальчик выхватил, когда та, надышавшись затхлой водой, вцепилась изо всех сил в его худые плечи. — Всё! Не бойся, я с тобой! — обнял он девочку. — Держись! А я кричать буду! Скользя по бревнам, отчаянно держась, Сашка всё-таки сумел набрать воздух в грудь и громко закричать: — Помогите! Он не знал, что или кто его услышит… Главное — девочка в розовом платье должна жить! Ведь красоты в этом мире не так уж много, как и счастливых минут. Зов услышали не сразу. Клавдия, вынося блюдо с запечённой гусем, искала глазами внучку, чтобы похвастаться, и оцепенела: — Где Светлана?! Гости, не поняв, что хочет от них хозяйка, спохватились только, когда она закричала так, что переполошилось всё село. А Кузнечик, слабея, кричал что было мочи: — Мама… И Катя, возвращаясь с работы домой, вдруг ускорила шаг, забыв про хлеб. Она влетела во двор в тот момент, когда Клавдия хваталась за сердце и опускалась на ступеньки Катиного крыльца. Катя бросилась на задний двор, где обычно играл сын, и услышала его голос. — Я тут, сынок! Голос доносился из старого колодца, который Катя уже много раз просила закрыть, но никому не было дела до её просьб… Раздумывать было некогда. Катя кинулась в дом, схватила верёвку для белья, выскочила на крыльцо и закричала: — Помогите! Держите! К счастью, один из зятьёв Клавдии был достаточно трезв. За две секунды Катю обвязали верёвкой. Светланку Катя схватила сразу. Девочка тут же обмякла, обняла её за шею руками и ногами, а у Катерины задрожали руки от страха. Сашку она в темноте никак не могла найти… Тогда Катя взмолилась, как в роддоме, когда кричала Богу о спасении сына: — Господи! Не забирай! Рукой нащупала что-то скользкое и вытащила из воды сына, боясь думать — дышит или нет. — Тяни! — крикнула она. А когда их поднимали, с облегчением услышала хриплое: — Мама… В село Сашка вернулся героем, пролежав почти две недели в городской больнице. Светлану выписали раньше — отделалась царапинами и страхом. Сашке досталось больше — перелом запястья, тяжёлое дыхание… Но мама была рядом, а страх за Светлану прошёл. — Мальчик ты мой! Господи! Если бы не ты… — рыдала Клавдия, обнимая Сашку. — Всё для тебя теперь, всё! — Зачем? — пожал плечами Саша. — Я сделал, как должен. Разве я не мужчина? Клавдия опять обняла его, не зная, что этот худой, нескладный парень, который так и останется Кузнечиком, проведёт потом броневик с ранеными из-под обстрела на войне. А потом, не разбирая, кто чей, — поможет всем… И когда спросят — зачем, если к тебе были несправедливы, Кузнечик ответит коротко: — Я — врач. Надо. Надо жить. Так правильно! *** Дорогие читатели! Разве материнская любовь знает границы? Катерина, вопреки всем трудностям и предубеждениям, безгранично любила своего сына. Её забота и вера в него помогли ему вырасти добрым, умным человеком. Это напоминание о безмерной силе родительской любви. А настоящий герой — тот, чей поступок определяет суть: Сашка, «неказистый» внешне, стал настоящим героем, бросившись спасать девочку из колодца. Его поступок показал: настоящая доброта, смелость и милосердие — лучшие человеческие качества. Соседи, что презирали Катю и её сына, были вынуждены признать их достоинство после героического поступка Сашки. Эта история — напоминание, что предрассудки рушатся перед настоящими благородством и душевной щедростью. Как сказал Саша: «Я — врач. Так надо. Надо жить. Так правильно!» Давайте задумаемся: Верите ли вы, что доброта всегда найдёт свой путь и способна изменить мир к лучшему? Какие жизненные примеры доказывают, что внешность обманчива, а истинное богатство человека в душе?