Уходи отсюда! Бас Клавдии Матвеевны, как из древнего колокола, раскатился под раскидистой яблоней, когда она громко поставила на стол огромное блюдо с горячими пирожками и подтолкнула соседского мальчишку. Тебе что, делать нечего, вот ты тут и шляешься? Ану марш домой! Когда твоя мать за тобой смотреть-то будет? Лентяй!
Худой, как березовая ветка, Женька его никто и не звал уже по имени, так все привыкли к прозвищу посмотрел искоса на грозную соседку и, ссутулившись, побрел к своему подъезду.
Огромный дом, бывший купеческий особняк, делился теперь на несколько квартир и был населен лишь наполовину. Жили тут, по сути, две с половиной семьи: Покотиловы, Семёновы и Карпенко Оля с Женькой.
Последние и были той самой «половинкой», на которую особо внимания не обращали, пока нужды не возникало: если внезапно понадобилось что-то помочь донести или одолжить соль. Оля важной персоной не считалась, а уж тратить на неё время подавно незачем.
Кроме сына у Оли никого не было: ни мужа, ни родителей. Билась она, как могла и умела, и смотрели на неё косо, но особо не трогали, разве что по соседской привычке могли погнать Женьку, которого иначе как Кузнечиком и не называли за его длинные, тонкие, как проволока, руки-ноги и большую голову, держась на худой шее, будто на черенке.
Кузнечик был страшноватый, робкий, но добрый до наивности. Он сразу бросался утешать всякого ребенка, который начинал плакать, за что нередко получал окрик от возбужденных мамаш: мол, не стоит этого страшилища подпускать к их чаду.
Что такое «Страшила», Женька долго не понимал, пока однажды мать не вручила ему книгу о девочке Элли. Тогда мальчик всё понял и вовсе не обиделся.
Женька решил, что раз его так прозвали, значит, все читали ту самую книгу, а значит понимают: Страшила был добрый и умный, ради всех старался, а потом и вовсе стал правителем волшебного города.
Оля не стала спорить с сыном, решив: пусть думает о людях лучше, чем они есть жизнь и так даст ему горькой ложкой, а пока пусть радуется детству…
Сына Оля любила безмерно. Простив его отцу все его там недомыслия и измену, она стиснула в роддоме свою судьбу на руках и отшила медсестру, бормотавшую про то, что мальчик «не такой».
Придумали! У меня самый красивый ребенок!
Кто спорит… Умным только ему не быть…
А это мы еще посмотрим! Оля гладила мордашку сына и рыдала.
Два года она водила Женьку по врачам и добилась, чтобы мальчиком занялись по-настоящему. Ездила в город, трясясь в дырявом автобусе, крепко обнимая малыша, спеленутого по самые уши.
На сочувственные взгляды не реагировала. Кто пытался ее утешить или лез с советами превращалась в тигрицу:
Отдай своего в детдом! Нет? Тогда свои советы оставь при себе! Я сама знаю, что делать!
К двум годам Женька выровнялся, поправился, и в развитии почти не отличался от других детей. Красавцем, правда, не стал большая, приплюснутая голова, тонкие ручки-ножки, худоба, с которой Оля боролась всеми доступными средствами.
Себя во всем урезая, сыну отдавала лучшее что не могло не сказаться на его состоянии. Несмотря на внешний вид, Женька перестал беспокоить врачей те только качали головами, глядя, как утонченная, словно лесная фея, Оля обнимает своего Кузнечика:
Таких матерей днем с огнем не сыскать! Вот это да: ребенок с угрозой инвалидности, а посмотрите теперь: герой! Голова светлая!
Да, радовалась Оля, у меня такой мальчик.
Да мы не о Женьке, мы о тебе, Олюшка! Ты умница!
Оля пожимала плечами, не понимая, за что похвала разве мать не обязана любить своего сына и заботиться? Тут ведь не заслуга, просто так должно быть.
К школе Женька уверенно читал, писал и решал арифметику, правда, немного заикался иногда на нет сводя все достоинства.
Женька, хватит, спасибо! обрывала его учительница, передавая право читать отрывок кому-то другому.
Потом жаловалась в учительской, что мальчик-то хорош, а слушать его ответы на уроках мука. К счастью Женьки, учительница проработала в школе только два года: выскочила замуж и ушла в декрет. Класс перешел к другой, более опытной Марии Ильиничне.
Мария Ильинична, уже в годах, но с той же хваткой, что и в молодости, детей любила по-настоящему. Кузнечика разгадала сразу. Поговорила с Олей, направила её к хорошему логопеду, а Женьке велела сдавать задания письменно.
Ты так складно пишешь, что прямо читать в удовольствие!
Женька расцветал от похвалы, а Мария Ильинична читала его ответы вслух, подчеркивая каждому: какой талантливый ученик у неё есть!
Оля плакала от благодарности и готова была целовать добрые руки педагога, но та сразу осадила:
Вы с ума сошли! Это же моя работа. А мальчишка у вас чудесный. Всё у него будет хорошо, увидите!
В школу Женька скакал вприпрыжку чем здорово веселил соседей.
О, поскакал опять Кузнечик! Значит, и нам пора меняться. Вот уж природа над ним посмеялась, чудак… И зачем она его вообще оставила?
Что думают соседи о ней и сыне, Оля, конечно, знала. Но ссор любила. Считала, если уж Господь человеку сердца и души не дал никаких человеческих поступков от него не добьёшься.
Значит, не стоит даже пытаться их понять. Лучше в это время посадить розу или привести дворик в порядок…
Двор был огромный перед каждым окном клумба, а за домом маленький садик. Никто не думал его делить: у каждого был свой «пятачок» перед крыльцом.
Пятачок Оли был самым красивым: здесь цвели розы, черемуха, сирень. Ступени к крыльцу Оля выложила битой плиткой, которую выпросила у директора местного ДК. Там затеяли ремонт, снесённую плитку не успели вывезти и она, переливаясь, сияла на солнце, как сокровище.
Отдайте мне! влетела Оля в кабинет директора.
Что отдавать? удивился тот.
Плитку! Очень надо!
Директор только посмеялся, но разрешил. Оля выпросила у соседей тачку и весь вечер рылась в груде мусора, перебирая кусочки.
А потом гордо тащила тачку через весь посёлок, а в ней сидел во весь рост довольный Кузнечик.
На кой ей этот хлам? удивлялись соседки.
Но через пару недель ахнули: ступени к её крыльцу превратились в цветастую мозаику, и весь посёлок ходил любоваться самодельным чудом.
Дивись, шедевр выложила…
Оля же не реагировала: ей важнее были слова сына.
Мама, как красиво
Женька сидел на ступеньке и вёл пальчиком по плитке, млел от радости, а Оля опять плакала: ведь её мальчик был счастлив.
У него-то счастья было немного: то в школе похвалят, то мама напечёт оладий и обнимет, шепча, какой он умный да хороший. Вот и все радости. Друзей почти не было, за мальчишками не угнаться, да и книги любил больше футбола. А к девочкам близко не подпускали: особенно стерегла соседка Клавдия Матвеевна, у которой три внучки пяти, семи и двенадцати лет.
Не подходи к ним ни на шаг! Не про тебя ягодки! грозила кулаком Кузнечику.
Что творилось у неё в голове, догадаться было сложно, но Оля строго наказывала сыну: не путайся под ногами у Клавдии, держись подальше.
Не будем её нервировать, еще заболеет…
Кузнечик слушался и только издалека обходил соседку. Даже в тот день, когда Клавдия готовила своё пиршество, он просто мимо прошёл и не собирался присоединяться к веселью.
Ой, грехи мои тяжкие! вздохнула Клавдия, накрывая блюдо вышитым полотенцем. Ещё скажут, что я жадная. Ладно, иди сюда! выбрала пару пирожков, догнала Женьку: На тебе! И чтоб я тебя пока праздник не видела! Тихо сиди, жди мать с работы. Понял?
Женька кивнул, поблагодарил за пирожки, но Клавдии было уж не до него. Сейчас нагрянут дети, приедут внуки, родня и все кругом, а дел много, стол не накрыт. День рождения младшей и самой любимой Светланышка Клавдия собиралась отмечать по-русски широко, и хилый Женька-Кузнечик был ей вовсе ни к чему.
Зачем пугать детвору его огромными глазами? Ещё спать плохо будут! Клавдия вздохнула, вспоминая, как уговаривала соседку избавиться от сына:
Куда тебе, Оль, мальчика-то? Куда тебе с ним? Пропадёт он
Вы меня раз с рюмкой видели, нет? огрызалась Оля.
Это пока. От нищеты вашей у всех один путь. Ни тебе родители не дали, ни ему ничего не светит. Ты не знаешь, что значит быть матерью. Позаботься лучше, пока время
Да как вам не стыдно? Сама мать ведь!
А ты меня не упрекай. Я своих сама вырастила. А ты что своему дашь? Ничего! Думай
С этих пор Оля с Клавдией даже не здоровалась, проходила мимо гордо, с каким-то нелепым, выпирающим животом и не смотрела в сторону соседки.
Злишься зря, глупая. Я ж тебе добра хочу, качала головой вслед Клавдия.
Ваше добро плохо пахнет. А у меня токсикоз, ворчала Оля и гладила живот, уговаривая тогда ещё незнакомого Кузнечика. Не бойся, малышка, не дам никому тебя в обиду
Про то, что и кто позволял за его восемь лет жизни, Кузнечик матери не рассказывал, жалел если сильно обижали, тихо плакал в уголке, но не жаловался. Понимал маме будет хуже, чем ему.
Обида скатывалась, как вода с гуся, не оставляла ни горечи, ни злости. Детские слёзы напрочь вымывали её из души через полчаса он и не помнил, кто и что сказал, только дивился странным взрослым, совсем не понимающим простого: без злости и обид жить куда легче…
Клавдии Матвеевны Женька давно не боялся, но не любил. Каждый раз, когда та угрожала пальцем и говорила едкое, Женька уворачивался и убегал подальше. Спроси у Кузнечика, что думает Клавдия бы удивилась: мальчику её было искренне жаль.
Он жалел женщину, тратящую свои минуты на раздражение.
Минуты были для Женьки главнее всего. Он уже знал: ценнее их нет ничего. Всё можно вернуть кроме времени.
Тик-так, скажет часы.
И всё…
Нет минуты. Промчалась не догонишь. Не купишь ни за какие рубли, ни за шоколадную фантик в обмен не выпросишь…
Но взрослые этого не понимали.
Усевшись на подоконник в своей комнате, Женька жевал пирожок и смотрел, как в рощице за домом бегают внучки Клавдии и собравшиеся на праздник дети. Именинница Светлана порхала мотыльком в розовом платье, и Кузнечик, глядя на неё, думал, что видит то ли принцессу, то ли фею из старой сказки.
Взрослые отмечали за большим столом у дома Клавдии, а дети, наигравшись, убежали гонять мяч у старого колодца, там лужайка шире.
Женька догадался, куда они поджали, и побежал в мамино окно: оттуда было всё как на ладони. Долго смотрел, хлопал в ладоши, радовался весёлым детям, пока не начало смеркаться.
Кто-то ушёл к родителям, кто-то играть в догонялки. Только девочка в розовом платье крутилась возле древнего колодца, и Кузнечик сразу напрягся.
Что у колодца опасно, Женька хорошо знал Оля предупреждала: зруб гнилой, колодцу лет сто, а вода, хоть никто не пользуется, в глубине. Свалишься никто не услышит!
Не ходи туда, сынок!
Не буду!
Момент, когда Светланка соскользнула краешком и пропала с виду, Женька проглядел отвлёкся, глядя на мальчишек вдалеке. Потом начал искать знакомое розовое пятно и застыл.
Светланы не было…
Он вылетел на крыльцо, успел увидеть Светы нет и у взрослых за столом…
Почему не закричал до сих пор не скажет. Просто бросился к заднему двору, не услышав окрик Клавдии:
Кому сказала сидеть дома?!
Детям, бегущим вокруг, не было дела они не отметили ни исчезновения подруги, ни то, как Женька, прыгая через лужи, добежал до колодца, лег на край, повис, прочесав худым животом скользкие балки, и нырнул в тёмную пасть.
В колодец он прыгнул, понимая Света не умеет плавать. Это он знал точно, часто барахтался с ней у речки, слышал Клавдию, рыкнувшую: «Учись плавать!»
Света не научилась, зато прилипла к его плечу в темноте так, что дышать было тяжко.
Не бойся, я с тобой! обнял её и крикнул вверх: Помогите!
Руки скользили по мшистым, скользким брёвнам; Свету тянуло вниз, но Женька смог набрать воздуха и крикнуть снова.
Он не знал, что детвора сбежала, только вода приняла его, не знал хватит ли сил ждать взрослых, не знал, кто услышит…
Знал одно: маленькая Светлана в розовом платьице должна жить. Красоты в мире, как и минут мало.
Крик его услышали не сразу. Клавдия, вынося блюдо с жареной гусиной тушкой, поискала внучку… Сердце оборвалось.
Светлана где?!
Гости ничего не поняли только когда Клавдия бросилась с воплем, все насторожились.
Женька ещё раз прокричал, уже слабея:
Мама…
Оля, спешащая домой, почему-то ускорилась, мимо хлебного прошла, подруг не поприветствовала, бросилась к дому Влетела во двор в тот миг, когда Клавдия схватилась за сердце на ступеньках. Ей даже раздумывать некогда было кинулась к старому колодцу, давно просила власти засыпать его не услышали.
Скорее кинулась домой, схватила бельевую верёвку, выбежала, закричала:
За мной! Держите!
К счастью зять Клавдии был трезв и всё понял. Связал крепкий узел, обмотал Олю:
Полезай!
Свету выудила сразу девочка, прижавшись к её шее, обмякла и вжалась руками-ногами. Олю трясло от страха.
Женьку в темноте нащупать не могла
И тут взмолилась так же, как когда-то в роддоме, давая жизнь своему мальчику:
Господи, не забирай!
Потеряв дыхание, шарила в холодной колодезной воде минуты били её, ломая страхом и безнадёжностью, а остановиться не могла.
Пожалуйста…
Что-то скользкое и тонкое ударилось в руку Оля рванула вверх, вытащила сына, боясь подумать, дышит ли. Крикнула из всех сил:
Тяни!
И, поднимаясь из жуткой воды, услышала едва слышное, сиплое:
Мама…
В посёлок Женька вернулся героем после двух недель в городской больнице.
Свету выписали раньше: отделалась царапинами и порванным платьем.
Женька же страдал больше сломанная кисть, тяжёлое дыхание, но мама была рядом, страх рассеялся, и он радовался, что скоро вернётся к книгам и любимому коту.
Дорогой мальчик! Господи, если бы не ты! рыдала Клавдия, обнимая его. Я всё для тебя сделаю!
Зачем? пожал плечом Женька. Я сделал, что должен. Разве я не мужчина?
Клавдия только вновь обняла худого, нескладного Кузнечика. Не зная, что этот парень, сохранив своё прозвище, совсем скоро под обстрелом выведет грузовик с ранеными, не спрашивая, кто где чей А потом станет не по внешности, а по сути великим.
На вопрос почему помогает чужим, если самого не понимали? Кузнечик отвечает просто:
Я врач. Так нужно. Жить нужно. Так правильно.
***
Дорогие читатели!
Материнская любовь действительно не знает границ.
Оля, сквозь все разочарования и предубеждения, без меры любила сына. Её вера и нежность помогли ему вырасти добрым и светлым человеком. Пусть это будет напоминанием о всесильной силе родительского сердца.
А настоящий герой в душе: Женька, такой неловкий, спас маленькую девочку, не задумываясь. Его поступок, а не облик определяет человека. Доброта, отвага и милосердие вот в чем величие.
Соседи, что презирали Олю и ее мальчика, вынуждены были признать их достоинство. История напоминает: предрассудки рушит только человеколюбие, важнее всего уметь прощать, не держать зла, поступать правильно, даже если поступали с тобой не так. Как сказал Женька: «Я врач. Так нужно. Жить нужно. Так правильно».
Пусть эта история вдохновит нас помнить: человечность и сострадание сильнее злобы и равнодушия, настоящая красота всегда сияет изнутри.
А вы верите, что доброта всегда находит путь, меняя мир? Было ли так в вашей жизни когда внешность обманывала, и настоящее богатство открывалось только в душе?
