Эту квартиру мы купили четыре года назад, кирпичный дом недалеко от вокзала.
Третий этаж, балкон на запад, летом после пяти там было не высидеть.
Денис на этом настаивал — говорил, закат с кофе лучше любого телевизора.
Я бы взяла квартиру с окнами на север, из-за ребёнка, но тогда у нас ещё не было сына.
Утро было обычное.
Вышла из дома в четверть восьмого, на улице моросило, автобус задержался на семь минут.
На работе в почте лежало письмо от бухгалтера — счёт за материалы не прошёл, поставщик сменил реквизиты.
Обычный день.
Позвонила в садик, сказала, что Матвея забираю сама, чтобы Денису не отрываться от мастерской.
У него была разобрана машина, знаю точно, он утром писал, что ждёт форсунки.
Ничто не намекало, что вечером он скажет то, что сказал.
У Матвея была температура.
Невысокая, тридцать семь и восемь, но в садике не взяли — говорили, ходит какая-то инфекция по группам.
Сидела с ним на кухне, давала чай с мёдом, на столе валялись бумажные звёзды, которые мы клеили на окно.
Вдруг щёлкнул замок.
Денис вошёл, повесил куртку на крючок, который уже полгода болтался, и сразу налил себе кофе из кофеварки.
Даже не разулся, стоял в ботинках на кухонной плитке.
И тогда он это сказал.
Я сидела за столом.
Матвей прижимался ко мне, щёки горячие, волосы мокрые от пота.
В раковине капал кран.
Денис стоял у столешницы, с чашкой кофе в руке, и говорил так, будто речь о том, куда поставить старое кресло.
«Ты не справляешься. Он вечно болеет, ты вечно по врачам с ним бегаешь. Посмотри на себя. Должна быть на работе, а опять дома. Так жить нельзя».
Я уставилась на него.
Думала, шутит.
Но он не остановился.
«Отдала бы его. Нашлась бы семья, которая справится. Или детский дом. Сейчас неплохие детские дома есть. Пожили бы спокойно».
В чашку ему залетела муха.
Я это заметила, потому что он её не смахнул.
Просто посмотрел и продолжил пить.
Эту деталь помню лучше, чем его лицо.
Потом случилось то, что не могу назвать иначе, чем «потемнело в глазах».
Не обморок, нет.
Но всё вокруг потеряло цвет.
Матвей заворочался, захныкал во сне, не спал, просто было ему плохо.
Я гладила его по волосам, пальцы липли от пота.
И услышала, как из меня выходит совершенно чужой голос: «Когда мы закончим, ты это запомнишь».
Денис усмехнулся.
Не вслух, просто короткий выдох через нос.
«Ты мне угрожаешь? Да брось. Ты сама не знаешь, кто ты такая».
Той ночью я не спала.
Лежала на краю кровати, Денис спал спиной ко мне, дышал так, будто выполнил план на работе и теперь заслужил отдых.
Матвей в соседней комнате кашлял во сне.
Впервые в жизни я поняла — рядом со мной лежит человек, который без колебаний отдаст моего сына в интернат.
И я делю с ним спальню.
Утром я встала раньше обычного.
Сварила чай, одела Матвея, проверила температуру — упала до тридцати семи и трёх.
Позвонила коллеге из бухгалтерии, попросила подменить, сказала — есть важное дело.
И поехала в центр.
Первая остановка — нотариус на площади Ленина.
Вторая остановка — банк на проспекте Гагарина.
Третья остановка — садик, где заполнила бумаги, о существовании которых вчера не знала.
Везде говорили, что нужна подпись обоих родителей.
Везде я улыбалась и говорила, что да, конечно, муж подпишет вечером.
Вечером положила бумаги ему на стол.
Денис поднял голову от телефона.
Прочитал первую страницу, вторую, третью.
Я видела, как у него на лбу появляется та же складка, что при расчёте налогов.
«Это что такое?»
«Заявление на развод. Соглашение об опеке. Расчёт по алиментам. А это, — я достала из сумки последний лист, — соглашение о разделе квартиры».
Денис смотрел не мигая.
«Ты с ума сошла».
«Вчера ты сказал, что я не справляюсь с воспитанием сына. Значит, воспитаю сама. А квартиру оставь себе».
Я помолчала.
«Ну — свою половину».
Квартира была записана на нас обоих.
Но ипотеку последние три года платила только я.
Денис в семейный бюджет почти ничего не вносил.
Говорил, что его мастерская — вложение в будущее.
Каждый месяц со счёта уходило семнадцать тысяч.
Семнадцать тысяч умножить на тридцать девять месяцев.
Когда я сказала это нотариусу, та только подняла бровь и выдала список документов.
«Погоди, погоди, — Денис поднял руки. — Ты всё это спланировала, не поговорив со мной?»
«Ты вчера говорил, что нашему сыну место в детдоме. Я с тобой это обсуждать не хочу».
«Я не это имел в виду».
«А как это ещё понимать?»
Денис молчал.
Потом впервые за всё время сделал то, что меня удивило.
Снял очки, положил на стол, потёр переносицу.
И сказал: «А что будешь делать, когда силы кончатся? Знаешь, что это — одной растить больного ребёнка?»
«Не знаю. Но знаю, что справлюсь лучше, чем с человеком, который предлагает его сдать».
В тот вечер мы больше не говорили.
Денис спал в гостиной, я слышала, как после полуночи хлопнула дверца холодильника и открылась бутылка пива.
Третья, четвёртая — не считала.
Утром он подписал все бумаги.
Без единого слова.
Только в коридоре, надевая рюкзак, обернулся: «Когда тебе будет тяжело, не звони мне».
Я закрыла за ним дверь.
Повернула замок.
И села на пол в прихожей, спиной к шкафу, и сидела так долго, что меня нашёл Матвей.
Пришёл с плюшевым зайцем без одного глаза.
«Мама, почему ты сидишь на полу?»
«Потому что теперь мне не страшно», — сказала я.
Переехали мы через пять месяцев.
Небольшая квартира, две комнаты, в старом доме на окраине.
В гостиной слышно, как проезжают трамваи, кухня такая узкая, что двоим не разойтись.
Но из детской видно вокзал, и Матвей может часами сидеть у окна и считать поезда.
Квартиру я купила на половину, которую выкупила у Дениса.
Он отдал свою долю, я дала ему двадцать пять тысяч на переезд — жить-то ему было где.
Нет, не заслужил.
Но дело было не в нём, а в том, чтобы самой себя не стыдиться.
А он?
Денис остался в той кирпичной квартире.
Начал платить ипотеку сам, целиком.
Позвонил через два месяца — сказал, не хватает ключей к сыну, хочет общаться.
Я ответила — да, конечно.
Дала номер центра для встреч родителей с детьми.
Суд назначил ему сопровождающего, потому что я не могла исключить, что при передаче сына он скажет что-то лишнее.
Например, что хотел отдать его в детдом.
Раз в две недели, в субботу утром, он видит Матвея три часа.
Под наблюдением социального работника.
В детском центре на площади.
На первой встрече Матвей держался за мою ногу и не хотел идти.
На третьей Денис спросил, помнит ли он, как они собирали железную дорогу.
Матвей ответил: «Это было давно, папа».
Это штраф, который он никогда не оплатит.
Не деньгами.
Но всё равно штраф.
Я ему ни в чём не мешаю.
Просто не даю того, что дал бы отец, если бы вёл себя как отец.
Иногда вечером, когда Матвей засыпает, я делаю себе чай на кухне.
Сажусь за стол, зажигаю свечу, купленную на новогодней ярмарке.
Курю — знаю, что нельзя.
Но одну сигарету за вечер себе позволяю.
Смотрю на кружку, на ней надпись «Мама всегда права».
Подарила коллега из бухгалтерии, когда узнала о разводе.
Это неправда.
Мама не всегда права.
Но мама обязана защищать всегда.
Суд длился одиннадцать месяцев.
Алименты назначили одиннадцать тысяч пятьсот в месяц.
Денис платит регулярно, всегда к пятнадцатому числу.
Ни разу не пожаловался.
Может, это ранит его больше всего остального.
Иногда думаю — что было бы, если бы я тогда утром поехала не к нотариусу, а на работу.
Представляю тот же вечер.
Денис у столешницы, кофе в руке, бумажные звёзды на столе.
Он сказал бы это снова.
Это не вырвалось случайно.
Он сказал это спокойно, после работы, после обычного дня.
И я не могу отделаться от мысли, что он думал это давно.
Просто в тот раз это наконец вышло наружу.
А я знаю своё.
Сегодня у нас с Матвеем день вдвоём.
Едем в зоопарк за городом.
У них там сафари, в прошлый раз не успели.
На улице прохладно, но пасмурно, значит, народу будет немного.
Электричка в восемь двадцать с главного вокзала.
Матвей уже собирает перекус, кладёт в рюкзак два яблока и платок.
И я знаю, что вечером буду сидеть за этим столом, пить чай и считать дни до следующей субботы, когда снова отдам сына на три часа.
Но сегодня.
Сегодня он только мой.